В бездну и обратно

Страница: 2 из 4

У тебя есть парень?

— Нет.

— Тебя никто никогда не ласкал, как женщину? Не раздевал тебя, не целовал тебе соски, не дразнил их кончиком языка, не щекотал пизду, скользкую, влажную от возбуждения...

— Нет! — Лизель почти сорвалась на крик, чувствуя предательскую теплоту внизу живота.

— Ну, ну, не надо нервничать. Я ведь по-доброму с тобой... И ты хочешь лишить себя такого удовольствия? За что? За что ты так не любишь себя?

Лизель сидела, опустив лицо. Щеки ее горели.

— Ну хорошо. Давай посмотрим на тебя. Сними, пожалуйста, блузку.

— Нет.

— Тогда мы распрощаемся. Но ты обязательно вернешься сюда, поэтому лучше сними сейчас.

Лизель посмотрела на фотографа. Он курил и смотрел на Лизель, прищурившись, как кот. Ощутив внутри зябкий холодок, она взялась за пуговицы. Руки были ватные...

— Так. Очень хорошо. Может быть, снимешь что-то еще?

— Зачем?

— Чтобы я знал, можно ли тебя снимать. Ну же, смелее! Ты видишь, я не заставляю тебя — только прошу!

Лизель, подумав, стянула с себя джинсы, оставшись перед фотографом в лифчике и трусиках. Она старалась не смотреть на свое тело. Ей казалось: если она ОСМЫСЛИТ, что стоит перед незнакомым мужчиной в одном нижнем белье, то умрет от стыда.

— Великолепно! У тебя отличная фигура. Ты прирожденная модель. Теперь раздевайся и ложись вот сюда.

— Что?

— Разве я непонятно выразился? Сними, пожалуйста, то, что на тебе, и ляг вот сюда. Не бойся...

— Вы хотите, чтобы я... чтобы я осталась голой?

— Вот умница — все правильно поняла!

— А... если я откажусь?

— Тогда мы с тобой распрощаемся. И тебе придется идти в публичный дом, где тебя выебут во все дыры без всякой жалости, и даже не будут смотреть, кончила ты или нет! Выебут, понимаешь — отымеют, как шлюху, блядь конченую!..

— Нет! — Лизель снова крикнула и испугалась своего крика. Сердце билось тяжело, как после бега, а теплая волна затопила тело.

— Не кричи. Ты видишь: я человек культурый, воспитанный. Не трогаю тебя, не бью. Все, что мне нужно — это знать, с чем я буду работать. Как я возьму тебя, если не буду знать, какая ты? Раздевайся, или я выгоню тебя к чертовой матери.

Лизель стояла полуголая, и тяжело дышала. Мысли вихрем неслись у нее в голове... «Проститутка, шлюха... Долг, Долорес... Нет еды второй день... Ведь это только фото... Если что, я вырвусь, как раньше...»

И она взялась дрожащими руками за бретельки лифчика.

— Молодчинка! Давай-давай-давай, не стесняйся... Ооо! Какая у тебя грудь! Потрясающе! И ты прятала такое сокровище!... Какая упругая, нежная, сексуальная... Повернись в профиль... так... теперь другой стороной... Ай, какие сосочки, просто мечта! А теперь сними трусики и ложись сюда. Ну же!..

Лизель, поколебавшись минуту, взялась за трусики и — резко стянула их. Она уже давно была пунцовой от стыда, а сейчас даже зажмурилась. Выпрямившись, она стояла голой перед фотографом, и старалась не думать о том, что она — ГОЛАЯ, — но об этом ей кричал каждый миллиметр ее тела, разъедаемого сладкой щекоткой...

— Ну вот и все! Видишь, как просто! А ты боялась... Ложись на кушетку. Вот так... а я посмотрю на тебя. Ты очень красивая. Очень сексуальная. Раздвинь ножки... Пошире... еще шире... Какая у тебя пизда! Юная, сочная, розовая такая... Она очень соблазнительная. Ты сильно возбуждаешь меня. Тебе приятно слышать это? А ты возбуждаешься? Ты чувствуешь возбуждение? А?

Спрашивая это, фотограф подходил к кушетке, на которой лежала голая Лизель, и присел рядом на краешек.

— Сейчас мы проверим это, — и прежде чем Лизель успела что-то сообразить, рука фотографа оказалась в самом интимном ее месте. Она вскрикнула — и тут же застонала: мужские пальцы исторгли из нее волны такого блаженства, что сопротивляться было бесполезно. Ее пронизывали сверкающие искры, и Лизель хрипела, умоляюще глядя на фотографа...

— О, да ты совсем мокренькая!... Девочка хочет секса, хочет, чтобы ее выебли. Даже если головка у девочки не хочет, тело ее очень, очень хочет настоящего траха... О, какая мокренькая девочка!... Ты ведь хочешь? Хочешь?

Говоря это, фотограф продолжал ласкать Лизель, которая против воли выворчивалась и подставлялась ему, выгнувшись навстречу его руке; другая рука провела по ее бедру, поползла вверх, по боку, остановилась на груди, смяла ее, сжала сосок... «Нет... нет...» — шептала Лизель, растворяясь в невыносимой сладости; в ее голове не было ни единой мысли, — даже стыд и жуткое презрение к себе растворились в обволакивающей щекотке, которой сочилось ее тело.

— Если ты не хочешь — я не буду тебя трогать. Только скажи. Не хочешь? Я ведь трогаю тебя только для того, чтобы сделать тебе приятно. А? Только скажи? — говорил фотограф, не переставая ни на секунду теребить пизду Лизель, распахнутую до самой глубины, и выкручивать ее соски. Лизель потеряла дар речи, и только беспомощно наблюдала за происходящим. Рука фотографа, щекочущая ее срамное место, вдруг завибрировала, задрожала быстрей — и Лизель вдруг ощутила, как в ней растет НЕЧТО, набухает, впивается сладкими иголками в каждую ее клеточку — и сейчас, сейчас хлынет невыносимой, ослепительной лавиной, и Лизель умрет, расточится в этой радужной муке — только скорее, скорее!..

— Э нет, кончать мы пока не будем, — и фотограф убрал руки с Лизель как раз в тот момен, когда лавина была готова перелиться через запретную грань.

Лизель, изнывая от возбуждения, корчилась на кушетке, выпятив пизду и раздвинув ноги. Ей было невыносимо думать, в каком она виде; но еще страшнее было не утолить эту страшную щекотку, разрывавшую ее тело... и рука ее потянулась — страшно подумать куда...

— Отлично! Молодчинка! — фотограф щелкал ее в разных позах, фиксируя, как Лизель, забыв о стыде и обо всем на свете, трет свою пизду, выгнувшись, как похотливая кошка... — Отлично! а теперь — стоп! — Фотограф схватил ее руку и убрал из пизды. Лизель, снова подогнавшая сладкую волну к роковой грани, стонала, раскорячившись перед фотографом. А он тем временем быстро снимал штаны с трусами, обнажив огромный коричневый агрегат...

Лизель, хоть и обезумела от похоти, — вскрикнула, понимая, к чему ее несет судьба; но фотограф, говоря ей «не хочешь — скажи, я не буду... ну? не хочешь?», навалился на нее, обхватил ее груди... сильный, ловкий, властный, он распорядился ее плотью, как хозяин... И Лизель, хоть язык ее и шептал «нет!...», подалась навстречу ему, надеваясь мокрой пиздой на твердое, горячее...

Природа и дикое желание вели ее против воли. Через секунду твердое и горячее было уже в ней — и вспарывало, раздирало ее пылающие внутренности, заливая тело невыносимой болью и сладостью. Лизель стонала надсадно, отчаянно, и сходила с ума от боли и мысли, что УЖЕ ПОЗДНО, УЖЕ НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ ПОПРАВИТЬ... Эта мысль исторгала из нее новые и новые волны, парализовавшие мозг, — и она отдалась им, с силой насаживаясь на член — «раз я такая, то — вот мне, вот мне! и так мне и надо... аааах... аааах... ААААХ... АААОХ... АААООЫХ...

Душераздирающие стоны наполняли здание. Неистовый ритм заполнил Лизель без остатка — ррраз! и еще! и еще! ааах! ааахх! — несмотря на боль, несмотря на все на свете; ослепительная волна клокотала на подступах к выходу, и Лизель мучительно выталкивала ее из себя, насаживаясь на яростный член и воя от боли. Еще, и еще, и еще немного... аааа... аааа...

ААААААААААААААОООООООООЫЫЫЫ!...

Лизель зашлась в неизбывном вое, умирая, лопаясь на раскаленные кровоточащие клочки, сладкие, как радуга во сне...

***

Она лежала на своей койке — и... не плакала. Сухими, опустошенными глазами глядела в темноту. Во-первых, плакать было нечем: в ней не осталось ничего. Одна пустота, ватная и приторная, как после обморока. Во-вторых, плакать и не хотелось: в букете эмоций и ощущений, обрушившихся на Лизель сегодня, преобладало не отчаянье, а шалый восторг, запретный, сладковатый, головокружительный,...  Читать дальше →

Показать комментарии (4)

Последние рассказы автора

наверх