Байки о любви. История десятая и последняя

Страница: 2 из 4

Считает сумасшедшей? — Я собирался докопаться до сути. — Не плачьте: видите — я-то вам верю, и считаю вас абсолютно нормальной, такой же, как и я...

Настя всхлипнула и взяла меня за руку.

 — Так странно... Я так благодарна вам! Я вас впервые вижу... или мне кажется, видела вас где-то?... — и вы меня понимаете... Я чувствую — вы понимаете меня. А муж мой... Он хочет посадить меня в психушку. Он... он...

И Настя снова разревелась. Я не выдержал — обнял ее, прижал к себе это трогательное существо, — Настя первые секунды напряглась, но тут же поддалась, обмякла — и уткнулась лицом мне в грудь, вжимаясь все крепче в меня. Ее сотрясали рыдания.

Я гладил ее по плечам, по спине, по нежным шелковистым волосам, сгорая от жалости и не веря своему счастью...

***

Мы очень подружились с Настей. С мужем ее я так и не был знаком, к счастью для него и для меня: думаю, миром бы наша встреча не закончилась, и у нас обоих возникла бы куча проблем. Настя доверяла мне как брату, и я сходил с ума от этой удивительной доверчивости, чистой и безоглядной: Настя клала руки и голову мне на плечи, прижималась ко мне, обнимала меня, и все это — с полнейшей уверенностью в чистоте моих намерений, в моей порядочности... Настя была наивна, как деревенский ребенок, и притом — совсем неглупа, культурна, образованна; она знала наизусть целые сборники стихов, плакала от радости, слушая музыку, и расцветала от каждого комплимента, как мак. Мои мучения вошли в новую стадию: Настя была так чиста, что и подумать о ее совращении было противно. Странно было думать, что эта доверчивая девочка — зрелая женщина, на три года старше меня, что многие в ее возрасте уже стали старыми грымзами...

Между тем муж изменял ей по-прежнему. Он попытался упечь ее в дурдом, но я постарался добыть Насте «нужного» врача для освидетельствования, оставаясь сам в тени, — и Настю признали нормальной. Григорий явно не собирался останавливаться на этом — но, по краней мере, у нас была какая-то передышка.

Я думал, что вечно обречен на страдания от неразделенной (вернее, разделенной наполовину) любви, — когда новый случай снова повернул все в другое русло.

Однажды на работе я услышал, как Тонька, наша секретарша, болтает с каким-то мужиком. Тонька была обычной крашеной оторвой, каких пруд пруди, и я не обратил бы внимания на ее кавалера, если бы она не назвала его Гришей. Заинтригованный, я выглянул — и увидел лощеного «нового русского» в пиджаке, перстнях, цепочках и запонках. Я, как говорится, «нутром почуял», что это — Настин муж. Значит, Тонька — очередная его блядь. О чем же они воркуют? Я поскорее достал свою мобилку с чувствительным микрофоном — и сунул в дверную щель...

И не зря. Очень скоро я услышал примерно следующее:

 — Сколько эта сука будет висеть у тебя на шее?

 — Уже недолго. Пару капелек в чай...

 — Ты что, охуел?

 — Да не, нормалек, не волнуйся, просто мухи в голове заведутся... Освидетельствуем, отправим на лечение, и...

Я, стараясь, чтобы меня не заметили, вышел боком на лестницу — и во весь дух помчался домой, на бегу набирая Настю.

... Она отреагировала так, как я и боялся: прослушав запись до конца — сидела, побледнев, как манекен, не плакала, не причитала; только судорожно сглотнула — и вдруг сорвалась с места и выбежала вон.

Я побежал за ней, но не успел догнать ее: она исчезла. Нырнула в машину или в автобус...

Сказать, что я переживал за нее — значит не сказать ничего. Я не знал, что она может натворить; я не знал, начал ли на нее действовать психотропный препарат... Я боялся, что она наложит на себя руки. Я побежал к ней домой, плюнув на все — но дома ее не было. Хорошо, что Григория тоже не было... Я бродил по городу, зашел в тот самый сквер... наконец, сообразив, что мне лучше быть дома и ждать ее, — поехал домой.

И через полчаса — звонок в дверь! Я подскочил, открыл — и не удержался от вскрика. Это была Настя, но — Боже, в каком виде! Я не сразу и узнал ее. Она была сильно пьяна, — я испугался, что на нее действует препарат, но потом услышал запах коньяка, — а главное, она была лысой! Она побрилась налысо! Ее прекрасных белокурых прядей, пушистых, шелковых, больше не было. Вместо них — розовый лысый череп...

Она саркастически улыбалась, глядя на меня.

 — Что, красиво, правда? — она показала на свою голову. — А я к тебе в гости. Не возражаешь?

Она шаталась и еле говорила.

 — Настя! Что... что ты сделала? Что с тобой? — в ужасе крикнул я.

 — Войти можно? Или тут, эээ... на улице будем? А?

Побрившись, Настя стала розовым уродцем, похожим на мультяшных пупсиков; вместе с тем в ней появилось что-то невозможно трогательное, детское и жалостливое, — я чуть не заревел, глядя на нее, и остро, как никогда, ощутил, как я ее люблю, обожаю до безумия — даже такую, лысую и пьяную...

Она зашла ко мне, по-прежнему бравируя:

 — А может, ты меня это... трахнешь? А? Или только Гриша может спать с тем, кто ему нравится? Я тоже... я...

Но я не выдержал — обнял ее, прижал к себе, погладил и сказал:

 — Настенька, солнышко... ну что ж ты так? Ну почему? Зачем?

Тут Настя разревелась, забилась в истерике — и я долго, долго успокаивал, гладил ее, целовал ей лицо, ушки и лысину, которую сразу очень полюбил; снял с нее верхную одежду, снял блузу, майку, под которой не оказалось лифчика — и стал гладить Настю по голой спинке, шее и плечам, зная, как это успокаивает.

Настя поддалась раздеванию совершенно безропотно — так она была пьяна; я не смог удержаться от искушения потрогать ее груди, которые видел впервые в жизни — они оказались такими чудными, такими пышными, милыми, пухлыми, что я просто лопался, сидя на диване и поглаживая Настю по обнаженной спине...

Мне ничего не стоило сейчас трахнуть ее — она была так пьяна, что ничего не запомнила бы; но я не мог этого сделать. Я убедил себя, что обнажил Настю только для успокаивающего массажа — и вкладывал в него всю душу. Мало-помалу она успокаивалась, расслаблялась, зарываясь в меня, как ребенок, все глубже и глубже... наконец — перестала всхлипывать, задышала ровно, спокойно, — и я понял, что она уснула.

Настя спала на мне, сидя рядом, прижавшись всем обнаженным торсом ко мне, положив лысую головку мне на плечо, — и я гладил, гладил ее по спине... Оттого, что я держу на коленях это беззащитное существо, доверчиво уткнувшееся в меня, глажу его по голой спине, чувствую тугие подушки грудей, вжатые в мою грудь, ласкаю, успокаиваю его — мне было хорошо, как никогда. Лысина ее стала казаться мне безумно сексуальной и волнующей; обняв Настю и продолжая ее гладить, я взялся другой рукой за свой член, вздыбивший брюки, начал мять этот бугорок, налившийся терпкой сладостью — и через секунду растекся тысячей сладких капелек, вжимаясь лицом в Настино плечико, вдыхая запах ее тела...

Через несколько минут заснул и я. Снилось мне что-то очень хорошое, теплое, интимное; там были я и Настя, но в каком контексте — я не запомнил.

***

Проснулись мы одновременно. Открыв глаза, я не увидел ничего: на дворе была ночь. Настя по-прежнему была у меня на руках, гибкая, полуобнаженная, — и от ее близости, от того, что она осталась рядом, мне было хорошо...

По ее дыханию я понял, что она тоже проснулась; она вздохнула — и вдруг, осознав, что сидит на мне, вздрогнула, ахнула, дернулась... Я обнял ее крепче, погладил и сказал:

 — Насть, не бойся, — это я, Мишка. Ты у меня дома. Мы просто заснули с тобой, и проспали до ночи.

 — Миша?...  Читать дальше →

Показать комментарии (4)

Последние рассказы автора

наверх