Байки о любви. История десятая и последняя

Страница: 3 из 4

Ты? — Голос у Насти был неуверенный, удивленный, и я понял: она ничего не помнит и не понимает. Настя высвободила руки, провела ими по телу, вскрикнула... — Ах!... Ты что... мы что...

 — Нет, — сказал я. — Нет, не бойся. Просто я раздел тебя, чтобы сделать массаж. Ты не помнишь?

 — Массаж? Нет, не помню... — Настя не вырывалась из моих объятий, но была напряжена. В темное она, видно, попыталась поправить волосы... и снова вскрикнула: Ах!... Что с моими волосами?..

 — Ты побрилась налысо, — сказал я как можно мягче и беззаботнее. — И очень правильно сделала, кстати. Ты — одна из тех редких женщин, кому это идет...

 — Побрилась?... — с ужасом повторила Настя. — Как?... Как тут включить свет?!

 — Сейчас включим... Привстань! — и я, мягко отстранив Настю, поднялся и нащупал выключатель.

Полуобнаженная лысая Настя была хрупкой, трогательной и обалдевшей; она уставилась на меня, полураскрыв рот, потом посмотрела вниз, ахнула, прикрыла груди руками...

 — Прости, что я раздел тебя. На тебе не было лифчика, а мне нужна была твоя спина. Для массажа. Успокаивающего. И — видишь, как он подействовал хорошо: успокоил нас обоих. До часу ночи... — Я улыбнулся; улыбнулась и она, не снимая рук с грудей. — Вот зеркало, — сказал я, — иди посмотрись.

Я сказал это в надежде, что она понравится себе. Она подошла к зеркалу, — и снова ахнула, распахнула глаза на пол-лица, приоткрыла рот... руки сами собой убрались с грудей... В полумраке вечернего освещения лысая Настя светилась очень своеобразной терпкой красотой: три розовых шара, больших, примерно одинаковых по объему — две груди и лысый череп — «перекликались» друг с другом, отражали блестки ночника и прямо-таки лучились болезненной сексуальностью. Хрупкая Настина фигура, плавным изломом втекающая в изящную линию джинсов, была прекрасна до головокружения; полуобнаженная Настя вдруг почувстовала это — я увидел, как она приосанилась, как вздыбила грудь... Женщина, горделиво приподнимающая обнаженную грудь — этого не выдержит ни один мужчина; я подошел к Насте, положил ей руки на плечи — она не сопротивлялась, — поцеловал ей лысинку и сказал:

 — Ну что, нравишься себе? С волосами ты тоже была прелесть, но сейчас в тебе появилось что-то такое... не знаю даже, как сказать...

 — Что-то такое... монстроватое, — засмеялась Настя, но я видел, что она довольна своим видом. — Ты не знаешь, что это на меня такое нашло — так разукраситься? Я так гордилась своими волосами...

 — Не знаю. Не все ли равно? Главное, что получилось удачно, — сказал я, подходя к Насте. В одной руки я держал кисть, в другой — банку туши, обыкновенной черной туши для черчения. — А сейчас будет еще удачнее...

 — Что ты делаешь? — уворачивалась Настя, но я придержал ее: — Спокойно, — не режу, не бойся... Всего лишь маленький визаж...

Настя, наконец, со смехом поддалась мне, и я покрасил ей лысину черной тушью, нарисовав на ней мальчишеский пробор с завитком. Потом я вычернил ей светлые брови и, заставив закрыть глаза, сделал вокруг них черные тени, аккуратно покрасил пушистые ресницы... и напоследок я, размазав пальцем тушь по губам, подтемнил ей ротик. Получилось настолько смешно и вместе с тем сексуально, что мы долго хохотали и любовались на Настю со всех ракурсов.

Настя была совершенно неузнаваема — она стала милой целлулоидной куколкой; собственная неузнаваемость настолько поразила ее, что она не могла поверить в то, что это она — и все смотрелась и смотрелась в зеркало, вздрагивая от смеха. Смех у нее был милый, детский, звонкий...

Потом черноголовая Настя отобрала у меня тушь и принялась за меня: нарисовала мне усы, бороду, веснушки... Мы веселились, хихикали, и я радовался, что стресс позади. Разрисованная головка Насти, ее плавная фигурка, обнаженные груди сводили меня с ума. Настя говорила мне:

 — Странно: впервые в жизни хожу при посторонних с голым этим самым... и ничего — живая!... Всегда думала — умру со стыда...

Она стеснялась даже произнести слово «груди». Я спросил: разве я — посторонний? Настя ойкнула; ей стало стыдно, она побежала ко мне, порывисто обняла меня, обвила шею руками:

 — Ну что ты, Мишенька!... Ну прости меня, я сболтнула сдуру... Ты — самый лучший мой друг, самый близкий мне человек...

Сказав это, она вдруг задумалась, взгляд ее застыл — и я, чтобы отвлечь ее, сказал: — Идем смывать наши художества.

 — Идем, — улыбнулась она. — Где у тебя ванна?

Настя нагнулась через бортик, умопомрачительно свесив груди вниз — они свисали, как надувные шарики, — а я нежно водил ей мыльной губкой по лысине, смывая тушь. От этой процедуры Настя неожиданно засопела, даже застонала, стала дергаться всем телом... посмотрела на меня и сказала: — Ну и ну!..

 — Что случилось?

 — Да так, — новые ощущения... Еще когда ты кисточкой водил мне тут... Пробирает до костей. Аааооо!... Слушай!... Аааа... Наверно, так нельзя. Понимаешь? Я еще... Аааааоооу! Ой, кошмар какой! Мишенька!!! Ну что ж ты делаешь?..

Но я уже понял, что прикосновения к лысине страшно возбуждают Настю; тут же мне пришла в голову идея — и, намылив Настин череп как следует, я взял душ, включил его на самый сильный напор — и направил Насте прямо на лысину...

 — Ааааооооууу! — хрипела Настя, пытась спастись от жестких струй, впившихся ей в кожу на голове, — но я не пускал ее, обхватив как бы невзначай за груди, за соски, — и полуголая Настя выла и извизвалась у меня в руках.

Когда я выключил воду, Настя была моя. Я понял это, когда она посмотрела на меня сквозь слезы, дыша тяжело, как после пытки; она была обмякшей, безвольной, пораженной, — и я привлек ее к себе.

Я не соображал, что я делаю; я уже не мог терпеть. Этот лысый чудик, розовый, как поросенок, сводил меня с ума. Я прижал Настю спиной к себе, мял руками обе ее груди, взбивая их, как вожделенные перины, — и целовал ей макушку, постепенно усиливая ласки. Я вылизывал ей лысину, как мороженое, плоским языком, облизывая по дороге ушки и затылок, — а она задыхалась, выла и шептала:

 — Миша, что ж ты... что ж ты делаешь?... так нельзя... аааааааааа!... Ааааоооооууу!

Она потеряла голову; грудь ее вздымалась под моими руками, соски отвердели, бедра давно терлись об меня, как ласковый кот... Зажав ей сосок и продолжая вылизывать лысину, я стал другой рукой расстегивать ей джинсы.

Когда мы оба остались голыми — я развернул ее к себе и крепко прижал, вдавливаясь членом в ее живот; Настя сама прижималась к мне всем телом, намазываясь на меня, как масло, и шептала: — Миша, я не могу, не могу... так нельзя, Миша... — и еще плотнее терлась об меня, возбуждая меня до потери памяти. Я прильнул к ее губам...

Наконец-то! Я целуюсь с Настей!... наши губы, языки сливаются, стекаются в единый обволакивающий комок... Внезапно я поднял ее на руки и понес в постель.

Она стонала и извивалась у меня на руках; против моего лица была ее щель, розовая, аккуратно выбритая, — я несколько раз поцеловал ее туда и, хоть коснулся только лобка, не проникнув в серцевину, — Настя выгнулась от этих поцелуев, как от тока, и я чуть не уронил ее. По ее ногам текли липкие ручейки, которые я размазывал рукой, как варенье или мед.

Я ее уложил в кровать и зашептал, дрожа от возбуждения:

 — Настенька! Я тебя сначала ротиком, хорошо? А то сам я не выдержу, если сразу... — и, хоть мне смертельно хотелось пробуравить ее ...  Читать дальше →

Показать комментарии (4)

Последние рассказы автора

наверх