Там, где гниют эдельвейсы...

Страница: 4 из 6

на свадьбу папиного сотрудника. К дверце буфета была пришпилена оповестительная записка. Мне было лень разогревать ужин, оставленный матерью на плите; высыпав в миску первые, попавшиеся мне под руку заедки, я поплелся в свою комнату, включил старый ящик и растянулся на жесткой спартанской тахте, которую в прошлом году отец купил для выправления моего неидеального позвоночника.

«Я убью Жиля, — кричал с экрана герой очередной невротической французской драмы. — Он расплатится за свое коварство! Кто дал ему деньги на эту выставку?! Боже, он сцапал успех из-под моего носа! Где этот жалкий недоучка?!»

Я переключил канал. По сверкающему на солнце гоночному полотну яркими бликами пронеслись лакированные болиды Формулы 1. Невидимый комментатор с энтузиазмом пояснял ход ралли на немецком языке. Его лай больно отзывался в моем воспаленном мозге и, сделав еще пару тщетных попыток найти что-то стоящее, я отключил телевизор. Комната погрузилась в темноту. Сквозь неплотно забранные планки жалюзи чуть пробивался мертвый свет от неоновой вывески «Аптека» на углу улицы. Я забился в угол, по-стариковски обмотав ноги пледом. В гулкой тишине комнаты раздавался лишь предсмертный хруст галет в моих зубах.

Не знаю, сколько времени прошло. Кажется, я задремал. Мерное жужжание мобильника просочилось в моё затуманенное сознание, будто настырный шмель влетел в больничную палату, где все страдальцы хотят лишь одного — уснуть, уснуть на чертову сотню лет. Не глядя на мерцающий дисплей, я поднес аппарат к уху.

 — Марат, — долетело до меня с другого конца города. — Марат, я её потерял...

Я резко спрыгнул с лежанки, миска с грохотом покатилась по полу, разгоняя остатки сна. Глухой и безжизненный голос, мой самый любимый голос на свете, что-то говорил, сглатывая комки невыплаканных слёз. Неделя прошла момента нашей последней встречи. После того, как он отказался от моей помощи, я, смалодушничав, так и не позвонил ему. Холодным рассудком я понимал, насколько непотребным и двусмысленным может выглядеть моё участие в беде, постигшем его жену. Мне казалось, что сам мой голос в мембране телефона может показаться ему отвратительным, а мысль о моем присутствии рядом — кощунственной. И вот сейчас я с ужасом осознавал, до какой степени подлой была моя безучастность.

 — Ты где? — пробормотал я, прижимая трубку к уху плечом, а сам тем временем натягивал джинсы. — Дома или в больнице?..

 — Я в городе N, — прошелестело в ответ. — Я перевез ее в самую лучшую клинику. Только смысла в этом не было.

Я вновь опустился на тахту. Он далеко. Только нить голосов между нами. Он не хочет отсоединяться. Почему он позвонил мне? У него есть семья: родители, две сестры, младший брат... А где его сын теперь?... Что там вообще творится?

 — Как это произошло? — задал я самый бессмысленный из вопросов.

 — У нее два дня не спадала температура, потом началась сильная интоксикация... Её чем только не кололи, понимаешь? — родной бас сорвался, судорожно набирая воздух. — А после отказало сердце... Я там был, в палате...

 — Ты все видел? — прямо спросил я, утратив всякую чуткость. — Её могли спасти?

 — Нет, — после долгой паузы отозвался он. — Все было предрешено. Они просто тянули время.

Завтра я перевезу её обратно домой. Здесь есть такие микроавтобусы... Черные, без окон. Я договорился с водителем...

Не успел я и слова произнести в ответ, как он отключился.

Я механическим движением нащупал в складках пледа пульт. На экране старенького телевизора замелькали яркие бабочки гоночных машин. Что угодно теперь, лишь бы не тишина.

*****

Это было воспоминание о весеннем полудне в одном из предгорий Восточного Эльбруса. Небо в тот апрельский день было ошеломляюще синим, совсем бездонным. Молодая трава на загривках холмов горела в лучах теплого медового солнца ядовито-зеленым пламенем. Пахло нагретой землей, далеким морем и горьким запахом твоих влажных волос. Мы забрались повыше в горы, где в будни не встретишь ни души. Прямо перед нами, во вскрытом чреве пропасти поднимались расписные минареты и фабричные трубы города, словно гигантские уховертки, угодившие в сети трамвайных и троллейбусных проводов. А за спиной в мягком золотистом мареве плыла прекрасная долина, утыканная белыми пеньками дачных домиков. Где-то на пиках самых высоких гор еще лежал снег, вилась смутная голубоватая дымка, почти невидимая в солнечном потоке.

У тебя был отгул. Вернее, ты сам себе его организовал. У меня закончились занятия в школе. В ту пору мы готовились к выпускным экзаменам, и нас отпускали пораньше. Голова, кругом шедшая от спряжений французского глагола и витиеватых цитат из классиков, нуждалась в промывке свежим воздухом, засоренные крючками формул глаза мечтали погрузиться в девственную чистоту горного пейзажа. И однажды утром ты написал мне сообщение с приглашением устроить маленькую поездку на Плато. В школу я летел на крыльях, которые растут только в семнадцать лет, а потом опадают с первыми ветрами взросления. Все занятия я просидел в нервном ожидании звонка, бросая проверочные взгляды в окно, за которым в солнечном оцепенении пустовал маленький школьный двор. Я не сразу разглядел твой автомобиль, припаркованный в тени густого ивняка за решетчатой оградой. Скоро ты вышел из салона, достал из заднего кармана джинсов пачку сигарет, и, прислонившись к стволу дерева, закурил, высоко запрокидывая голову.

На тебе была белая рубашка-поло и стоптанные кроссовки, в которых ты по вторникам играл в футбол. Я смотрел на тебя, такого молодого, сбросившего, наконец, тесные доспехи делового костюма. Ты был очень красив тогда — несколько прогульщиц из средних классов, обнимая друг друга за плечи и громко смеясь, совершили показательный тур вокруг твоей персоны. Ты, конечно, заметил этот наивный трюк, и губы твои заулыбались, обнажая ровный ряд зубов. Впервые твоя красота не казалась мне банальной. Моё сердце заныло, я с ненавистью уставился на преподавателя, менторским тоном вещающего с кафедры о нормах поведения на итоговом экзамене. Когда прозвенел звонок, я, встряхнувшись, натянул на лицо маску приветливой небрежности, и размеренным шагом спустился во двор через задний подъезд.

На вершине холма ветер ласково трепал наши волосы. Ты, вооружившись большим куском фанеры, колдовал над туристическим мангалом. Огонь никак не занимался, продолговатые куски сырого мяса на рашпере привлекали ос и бурых мошек, и, ты, начиная сердиться, в сердцах прихлопнул несколько полосатых охотниц. Я сидел поодаль в расстегнутой школьной рубашке, закатав форменные брюки по колено, чтобы в них не застревал вездесущий репей, и даже не думал помочь тебе с шашлыком. Впервые ты что-то делал для меня, и я решил сполна насладиться твоей покорностью.

Управившись с углями, ты ладонью оттер со лба пот, и, подойдя почти впритык ко мне, встал рядом. Я озадачено разглядывал ширинку на твоих штанах, почему-то не осмеливаясь поднять глаза выше, туда, где в золотистых бликах зенитного солнца легко хмурилось твое лицо. Ты сделал шаг вперед, уткнувшись мотнёй прямо мне в нос, и я, оробев, опустил голову на колени, отчего стал совсем уж незначительным на фоне внушительного горного ландшафта. Вдруг на мою выгнутую до упора шею легла твоя теплая рука. «У тебя все позвонки повыскакивали, — с доброй усмешкой проговорил ты сверху. — Ты еще такой цыпленок... « Я выпрямил спину, и его пальцы провалились за ворот моей рубашки. Лаская мои плечи длинными крепкими пальцами, он опустился передо мной на корточки, заглянул в глаза, и, шутливо боднув, закопался лицом в мои растрепанные волосы. Я точно окаменел. Никогда прежде ты не допускал со мной такой очевидной нежности, ограничиваясь в лучшие минуты благодушными хлопками по щекам или приятельскими тычками в бок. Я не двигался,...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх