Смущая небеса

Страница: 3 из 7

сделан, а воззрившиеся на него усталые глаза незнакомца выдали его одиночество с головой. Как и у Малика, первым чувством, посетившим его в первую же минуту общения, было чувство безопасности и покоя. Потыкавшись, для приличия, друг в друга упрямыми лбами (мужское упрямство никто не отменял), они вынуждены были признать свое поражение и сдать сердца на волю вихревого влечения.

Так началась их дружба...

*****

Поездку пришлось отменить. Провести неделю вдали от родителей оказалось призрачной мечтой, несмотря на всю её прозаичность. В один из дней затянувшегося нервозного ожидания позвонил Гио и совершенно будничным голосом сообщил плохую новость: несколько часов назад в центральном городском госпитале от обширного кровоизлияния в мозг скончался его отец. «Ему пришло в голову развесить по стенам в гостиной иранские фрески, которые он заказал по юбилейному каталогу, — объяснил Гио голосом, лишенным всяких оттенков. — Я бы помог, сам понимаешь. Но он не стал будить меня. Так и потерял сознание с гвоздями во рту». Малик молчал, ошеломленный. Он видел отца Гио. Это был молодой, физически крепкий мужчина лет тридцати шести, не больше. Он много улыбался, был приветлив и словоохотлив. Помнится, Малик еще сравнил его со своим сложным отцом и с горечью признал поражение последнего. «Ты как там? — наконец выдавил он из себя, лихорадочно подбирая в уме подходящие фразы. — Вы уже дома?»

Гио кашлянул. Повисла небольшая пауза. «Да, его уже перевезли... Знаешь, я не могу долго говорить. Похоже, мы никуда не поедем в этот раз. Маме совсем худо. Она держится, конечно. Но это только на время похорон. Ты пойми, ладно? — голос Гио впервые дрогнул. — Ну, все, пока».

Малик положил трубку. Ему было не по себе от спокойного тона друга. Разве так чувствуют себя нормальные люди через пару часов после смерти родителей? Или это шок, защитная реакция организма? Как бы то ни было, он решительно направился в комнату родителей. Открыл платяной шкаф: на костяных плечиках висели отцовские рубашки, чистые и отутюженные. Отец был придирчив в отношении своего внешнего вида, и это было основной головной болью матери, которая быстро утомлялась от частых стирок и сеансов паровой глажки. Небрежно перебрав пальцами дюжину вешалок, Малик выхватил из гардероба узкую черную рубашку, которую отец носил в очень редких случаях. Подойдя к зеркалу, он стянул футболку. Отлично развитая мышечная масса позволяла ему носить одежду взрослого мужчины. Облачившись в это шелковое подобие траура, он подогнал рукава, подтянул ремень на джинсах повыше, и был готов.

Когда он спускался по лестнице, мать, просеивавшая муку для мясного пирога, отставила сито в сторону и взглянула на него своим особым взглядом: «С чего это ты разоделся в отцовские вещи? Красиво, конечно, но ты уверен, что ему это понравится? Я, знаешь ли, уже видеть не могу утюги и прищепки. Мне и для себя пожить хочется». Малик смерил ее холодным взглядом. «А мне, знаешь ли, все равно, если старый жмот расстроится. У Гио умер отец, ты могла бы позвонить и выразить соболезнование его жене». Пока мать переваривала полученную информации, Малик хлопнул дверью и направился к таксомоторной стоянке. Его мысли были ясными. У друга беда. Он будет там. Он поможет ему в меру своих сил. Все остальное — вторично.

В небольшом одноэтажном доме, обнесенном позолоченной чугунной оградой, толпился народ. Узкий палисадник под окнами был уставлен длинными деревянными скамьями, крытыми обрезками старых ковров. Там и тут сидели старики и взрослые мужчины, негромко переговариваясь и нарочито кашляя. Женщины и священник собрались внутри дома, где покойного обмывали и готовили к соборованию. Несколько молодых женщин суетились в небольшой пристройке с торцевой стороны дома, где размещалась летняя кухня. В грохоте жестяных тазов и подносов, в дребезжанье склянок и столовой утвари скрадывались смешки и посторонние разговоры. В такие минуты только близкие испытывают искреннюю скорбь, остальные же отдают дань социальным нормам. Малик обошел палисадник, не обнаружив в нем ни Гио, ни кого-нибудь еще из знакомых, и вошел в дом. В прихожей было пусто, даже тихо. За большой сосновой дверью, ведущей в спальню, раздавался сдавленный плач женщин-родственниц и мерный речитатив священнослужителя. Малик в нерешительности потоптался на месте. Наконец скрипнула дверь в левом крыле дома. Это был Гио. Его бледное лицо было сосредоточенным, а встрепанная голова чуть запрокинута назад.

Из глубокого выреза черной футболки торчала длинная хрупкая шея с набрякшей веной, которая пульсировала так, что даже при плохом освещении прихожей её было заметно с близкого расстояния. Гио не замечал Малика, и тот тронул его за плечо. Резко обернувшись, Гио непонимающе уставился на друга. «Ты здесь? — его голос был хриплым, и только сейчас Малик понял, как он был неправ. Конечно, Гио плакал, но прятал свою боль от окружающих. — Я не думал, что ты придешь. Если честно, я совсем запутался. Что мне сейчас надо делать?» Малик коротко обнял его. «Тебе ничего не надо делать, — твердо произнес он, глядя в потухшие глаза приятеля. — В начальные дни траура жена и дети лишь принимают соболезнования. Об остальном хлопочут друзья и родственники. На кладбище тебя так же не пустят».

Гио слегка улыбнулся: «Все-то ты знаешь. Говорил я, что ты старикашка». Сдержанно улыбнувшись в ответ, Малик подтолкнул друга к выходу: «Давай пойдем в сад. Насколько я помню, тебе придется пожать руку каждому из мужчин, собравшихся там, после чего они выразят тебе сочувствие. Нелегкое это дело, брат, но деваться некуда. Я постою рядом, чтоб было не совсем одиноко».

Глубоким вечером, провожая Малика за ворота, Гио увлек его на несколько минут в вязкий мрак, под разлапистые ветви столетнего каштана. Его глухой шепот был горяч и тороплив: «Завтра из города возвращается мамин брат. Он будет жить у нас, пока все не наладится. Мама совершенно не умеет жить самостоятельно. Боюсь, она не вынесет папиной смерти. Знаешь, еще позавчера он говорил мне, что возьмет меня в Грецию следующим летом. Была у него такая мечта: отправиться в круиз по Средиземному морю. Он всегда увлекался древностями. Мама протестовала, говорила о каких-то сбережениях, а он все отмахивался и твердил свое... Будто чувствовал...»

Малик положил руку на плечо друга, сильно сжал его: «Я понимаю, как тебе больно сейчас. Честно, не знаю, как я бы повел себя на твоем месте, но выхода нет — придется пережить это. У тебя осталась мама. Ей без тебя будет совсем худо. Сначала поддержи её, а потом разберись со своими мыслями». Гио положил пылающую сухую ладонь на руку Малика. «Мама ведь не работает, — продолжал говорить тот, чувствуя полную растерянность. — Кто вас будет обеспечивать?» Гио промолчал. Затем снял с плеча руку друга, сделал короткий выдох. Его лицо, едва различимое в чернильном воздухе, приняло отстраненное выражение. «Дядя поможет, — отозвался, наконец, он тем же голосом, что говорил днем по телефону. — Для чего, ты думаешь, он переезжает к нам? У него в столице налаженный бизнес по сдаче в аренду помещений. Как-то он рассказывал, что может делать что угодно, контора все равно будет приносить ему стабильный доход. Он принципиальный холостяк, и мама — единственный человек, к которому он привязан на этой земле. Вот и пришло время позаботиться о любимой сестре. Как хорошо все устроилось, правда?» Едкая горечь, скрасившая последние ноты его тона, не укрылась от слуха Малика.

Что-то внутри оборвалась, оставляя за собой звенящую тоску и холод. Не в силах сдерживать накатившие эмоции, он одним резким движением притянул к себе худощавую фигуру, смутно белеющую в хаотичной тьме, словно маленький одинокий парусник, истерзанный в клочья беснующимся штормом. Пока он судорожно обнимал вздрагивающее, слабо протестующее тело, его сердце наполнялось новой кровью, оживало, пружинисто стуча в стенки вздымающихся ребер. ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх