Романтика похоти. Т. 2 гл. 5 - моя тётя миссис Браунлоу, продолжение

Страница: 3 из 6

сокровище, ты в состоянии будешь поместить его в свою натуральную тёплую ванну? Ведь он настолько большой!

 — О! У меня в этом нет малейшего сомнения! Я сумею успокоить и избавить его от всякой боли. Бедный парень, как он пульсирует! Именно это причиняет вам сильную боль, дорогой Чарльз?

 — О, да! Ваша рука, кажется, делает его ещё твёрже, чем прежде, но в то же самое время вызывает какое-то странное чувство — чудеса да и только! вот-вот закружится голова и я упаду в обморок. — Облегчите же меня, дорогая тётушка! Доктор сказал мне, что вы сможете это, если захотите.

 — Конечно, смогу, мой дорогой мальчик! Только вот есть одна загвоздка. Мой способ — это большая тайна, известная лишь вашему дяде и мне самой; и вы должны уверить меня, что никогда и ни с кем не поделитесь им, а уж тем более не станете рассказывать о ходе лечения. Только моя сильная привязанность к вам заставляет меня сделать что-то посильное, чтобы облегчить вас. Обещаете не быть болтливым?

 — Моя дорогая тетя, вы можете быть уверены в этом, ведь я буду слишком много обязан вам, чтобы когда-нибудь даже подумать о выдаче секрета вашей восхитительной доброты. Сделайте же, прошу, сделайте это сразу! Уж очень я странно себя чувствую и разрываюсь от боли.

 — Ну ладно, подвиньтесь и уступите мне место возле вас, чтобы я смогла прилечь; доктор накроет нас, и я быстренько ослаблю эту одеревенелость.

Она взбирается на кровать, ложиться спину, натягивает на нас простыню и говорит мне:

 — Для того чтобы побыстрее избавить вашу закорючку от одеревенелости, её надо поместить в ножны, которые находятся в моём теле, внизу моего живота. Сейчас я его оголю, а вы взбирайтесь на меня.

Я нарочито неловко делаю это, и она, схватив мой стоящий дрекол, помещает его набалдашник между уже довольно влажными губами, сказав мне:

 — Втолкните-ка это подальше!

Мгновенно скользнув чуть ли не до стручков в её восхитительные ножны, я вскрикиваю:

 — О, небеса! Как же здорово! Дорогая, дорогая тётушка, что мне теперь нужно делать? Я чувствую, будто собираюсь умереть.

Явленная мною невинность, кажется, усиливает её удовольствие. Она отбрасывает в сторону простынь, нас покрывающую, и, крепко обхватив моё тело руками и ногами, просил меня:

 — Заставьте свою закорючку ходить туда и обратно, подвигайте вверх и вниз жопой!

 — Чем-чем?

 — Задницей, седалищем, тем местом, которым вы садитесь...

Я следую за её указаниями, а она помогает мне с редким искусством, замечательно сжимая и стискивая мой инструмент, когда я беру назад, и отступает, чтобы опять сойтись встречными ударами сверху и снизу. И всё это с выражением самого сладострастного восхищения. Я чувствую, как мои тестикулы охватывает и мягко сжимает рука доктора. Отдавая себе полный отчёт, что кризис приближался, я с криком экстаза пихаю до отказа, но вспомнив о своей роли, восклицаю:

 — Ах, я умираю, дорогая тётя! Ах! ах! остановитесь! остановитесь! Я — не могу — не могу — стерпеть это.

И замираю, сделав вид, что лишился чувств. Но могу слышать тетю, бормочущую:

 — Какой милый, восхитительный мальчик! Мне ни разу ещё не приходилось иметь в себе такого великолепного хуя и так здорово ебаться. Боюсь, как бы дорогой ребенок не упал в обморок от новизны ощущений и избытка наслаждения. Но его великолепный хуй всё ещё пульсирует во мне. Так очаровательно! Не знаю, доктор, можно ли только по корню почувствовать, как он твёрд.

Я чувствую, что доктор схватывает его, заставляя яростно пульсировать.

 — Милый мальчик снова задеревенел, словно и не кончал. Как только он придёт в себя, тебе предстоит ещё одна ебля с ним. Я рад этому, поскольку это восхитительно видеть вас за этим, особенно со столь роскошным хуем, работающим над тобой. — Это — самое большое удовольствие, которое ты когда-либо давала мне таким образом.

 — Не удивляюсь этому, мой дорогой, поскольку никогда в жизни раньше не встречалась с таким прелестным хуем. Помнишь: когда только мы увидели моего племянника, мог бы кто-нибудь из нас подумать, что у него в брюках может быть такая роскошь? Ах, похоть так и съедает меня... и я поте-те-текла. Ах! — ах!

И она сливает ещё один обильный горячий поток на мой дрекол, приведя его тем самым в восторг. Я позволяю ей упиваться экстазом её второй сладострастной разгрузки, пока не нахожу, что её чувственные страсти опять возбуждены и она желала бы приступить к более активным действиям.

 — Ах, где я? — поднимаю я голову и с деланным удивлением взираю на тётю. — Что случилось? Я был в раю! Ах, дорогая, как оказался я здесь? Ах да, помню-помню, тётушка, вы обещали уменьшить степень моей твердости... и это оказалось так приятно!... Но я чувствую, что она твёрже, чем раньше... Вы попробуете снова облегчить меня? Или нет, дорогая тетушка?

 — Не сомневайтесь, мой дорогой племянник! Вам надо только делать так, как вы сначала уже делали, подвигайтесь туда и сюда, а я буду помогать вам. И может быть мы преуспеем на сей раз лучше, чем прежде.

Конечно, я теперь менее неуклюж, а она более энергична. Я чувствую, как доктор вставляет увлажненный палец мне в зад и двигает им в унисон с нашими толчками. Тётя кричит мне:

 — Ну же! Быстрее, быстрей!

И мы скоро оказываемся в великом кризисе, содрогаясь с рыданиями и вздохами восхищения. Я снова падаю на её вздымающуюся грудь, и на самом деле лишённый самообладания от ввергающих в экстаз наслаждений, полученных в этом необыкновенном влагалище. Я поднимаю свои влажные от любви глаза к лицу тёти, и она обеими руками обхватывает мою голову и, притянув мои губы к своим, долго-долго целует их, словно желает удовлетворить жажду, проталкивает свой язык мне в рот, и я его немедленно всасываю. Она тогда просит меня:

 — Дайте мне свой.

Так мы лижем языки друг друга минуту или две. Потом она спрашивает:

 — Ну как ваша закорючка, меньше болит? И ослабла ли её твёрдость?

 — Немного, дорогая тетушка, но я чувствую, что она опять становится твёрдой! Вы должны ещё раз попробовать. Пожалуйста! — ах! это так приятно!

И мой дрекол пульсирует и напрягается, чтобы доказать истину моих слов. Однако доктор тут прерывает нас, говоря:

 — Мне нужно уменьшить свою собственную одеревенелость.

И в то же самое время выставляет перед лицами у нас свой действительно прелестный дрекол в полной стоячке.

 — Вам следует встать, мой дорогой мальчик, а ваша тётя ослабит вашу новую твердость другим способом, которым она будет в состоянии уменьшить обе наших твердости одновременно.

Неохотно вытащив свой сильно пахнущий и больше чем наполовину упавший дрекол, я поднимаюсь и бросаю взгляд вниз на огромный и великолепно пенящийся глубокий разрез, только что мною покинутый. И восклицаю:

 — Ах, дорогая тетя! какой замечательный вид! Мне следует поцеловать это в благодарность за те усилия, которые были предприняты, чтобы облегчить меня.

Я кидаюсь головой вниз на него, целую его, облизываю широко открытые губы, вспененные от ебли, проталкиваю свой язык как можно глубже. Это явно приводит тётю в восхищение. Но доктор оттаскивает меня, велит мне лечь навзничь, а тётю заставляет широко расставить ноги надо мной. Она хватает мой теперь полностью стоящий дрекол, отгибает его назад и придаёт ему прежнее правильное положение, опускается над ним, пока её обильный волосяной куст разом не соединяется с моим собственным. Медленным восхитительным движением она два или три раза приподнимается и опускается вверх и вниз, а затем нагибается вперёд, склеивая свои губы с моими, в то время как я закидываю свои руки вокруг ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх