Лунная фея. Часть 1

  1. Лунная фея. Часть 2
  2. Лунная фея. Часть 1
  3. Лунная фея. Часть 3

Страница: 3 из 4

Тело ее выгибалось, и Витька видел, что ее волосы светились все ярче. Это было завораживающе прекрасно и необъяснимо, и Витька таял от сладкого ужаса, смешанного с тишиной и лунными потоками, затопившими весь чердак. Он хотел спросить, что это — и не мог, не мог нарушить тишины и невыразимого чувства тайны, которое щекотало его, как перышко, просунутое прямо в сердце.

Лина застонала. От ее кожи в руку шел холодный, щекочущий ветер, Витька чувствовал и впитывал его, и не мог объяснить, что это такое. Его тянуло к Лине, как магнитом; не переставая мять липкие складочки, он нагнулся — и примостился рядом.

Как только он сделал это, как только ощутил бархатное, дрожащее тело Лины, обжегся об него, впитал пронзительный ток ее кожи — его тут же накрыла сладкая волна, и он захлебнулся, растворился в ней...

Забыв обо всем, Витька сгреб Лину, перевернул ее на бок и прижал к себе, стараясь прильнуть каждой клеточкой к ее телу. Лина стонала и стрелялась легкими искрами тока. Все барьеры вдруг отпали, и Витька с Линой обнимались, льнули друг к другу, карабкались друг на друга, тыкались друг в друга носами, макушками и гениталиями. Как-то сам собою, незаметно Витька очутился сверху на Лине...

Он опомнился только тогда, когда она вскрикнула. Его писюн все глубже уходил в тугую мякоть; страстно, до боли, до крика хотелось прободать ее насквозь, и Витька долбил ее бедрами, всаживаясь все глубже, а Лина пищала и извивалась под ним.

 — Что ты делаешь? Что ты делаешь? Что мы делаем? Это же... Аааа!... — кричали ее непослушные губы. Витька видел, что вся она светилась призрачным светом, как светлячок — не только волосы, но и глаза, и губы, и вся ее кожа. Он и сам светился точно так же; он чувствовал в себе этот свет — сладко-холодный и щекочущий; он уже знал, что это луна, что она в Лине, и через нее — в нем.

Он понимал, конечно, что он делает с Линой — понимал каким-то задворком мозга, бубнившим, как забытый телевизор, который никто не смотрит. Понимал — и вдавливался бедрами в Лину, и беспощадно буравил ее, и скоро вплыл в нее до основания и толкал ее внутри, в хлюпающей мякоти, узкой, эластичной, обтянувшей его писюн сладкой ловушкой по всей длине.

Это было так удивительно хорошо, что Витька хрипел и рычал, танцуя на Лине.

 — Тебе больно? — спрашивал он сквозь хрип.
 — Да. Было больно. Но ничего, это ничего... — шептала ему Лина, и он видел, что сейчас в ней не боль, а совсем другое, сладкое и большое, как океан. Оно закипало где-то там, внутри Лины, где толкался его писюн, и пронизывало Витьку наслаждением, невыносимым, как щекотка.

 — Ааааа, как хорошо, Лина, как хорошо, — шептал он, ускоряя толчки, и Лина двигалась с ним, обхватив его обеими ногами и рукой, — и даже обрубок левой руки пытался обнять его.

Она пыхтела и стонала все громче, и сквозь стон с ее губ рвался бессвязный шепот: — аааа, Вить, глубже, глубже... пожала-а-а-алуйста, глубже, плотней, аааа! Еще, еще, миленький мой, славный, моя лапуся, мое счастье, мой пусенок, чудо мое, зайка, еще, еще... аааааа!... — Она бессознательно называла Витьку всеми ласкательными, какие слышала от покойной матери, и Витька, яростно долбивший ее письку, вдруг сошел с ума от нежности и прильнул к ее губам.

Ему показалось, что он провалился в радужное море. Писюн, утопающий во вспоротой мякоти, нежные, влажные губы Лины, их близость и сладость, невозможные слова, которые она говорила ему, пробрали Витьку до костей, и он лихорадочно обцеловывал Лину, вылизывал ей губы, сосал их, как леденцы, чувствуя, как его неудержимо несет к финишу.

Лина вдавила рукой его попу в себя, сжала его своими сильными ногами, как клещами, и умоляла его:
 — Глубже, Витенька, глубже, родненький мой, зайка, ну пожалуйста, глубже, глу-у-у-убже! Ааа! АААААААА!..

Рука ее с силой впилась в Витькину попу, губы кусали его рот, бедра приподняли Витьку над кроватью... Она кричала, и Витька кричал вместе с ней, обжигаясь своим и ее наслаждением. Оно было таким острым, что хотелось убежать от него, схорониться в тайном уголочке, — но это было нельзя, и когда писюн его набух бомбой, Витька успел подумать: «вот Оно...»

Дальше было, как во сне, когда сознание видит вещи, не успевая называть и отмечать их. Содрогаясь от ослепительных толчков в Лине, Витька видел, как по ее волосам бегут стайки голубых искр. Он видел, что их тела полыхают вспышками, выхватывающими из темноты искаженное лицо Лины... Полыхание нарастало — и вдруг слилось с лунным лучом, пронзившим их из окна; Витька ощутил, как сквозь каждую клетку его тела льется холодный ток, смешиваясь с огнем, кипевшим в яйцах.

Этот момент совпал с пронзительным визгом Лины, и Витька вдруг понял, что его, Витьки, уже нет, и нет Лины, а есть единый ком холодного лунного огня, кипящего там, между ног. Все это отпечаталось в Витькином сознании оттисками, отрывочными и бессвязными, как след сновидения в памяти. Мелькнула мысль, что он, Витька, сошел с ума, — и тут же исчезла, растворившись в леденящем блаженстве.

... Они излились друг в друга до последней капли. Свечение понемногу гасло, и холодный ток в их телах замещался понемногу томным, усталым теплом.

Лунный луч по-прежнему пронизывал их, и Витька вдруг заметил, что их кожа стала серебряной.

 — Что это? — спросил он, как только смог говорить.
 — Ааааа... — отозвалась Лина. — Это луна. МОЯ луна.
 — ТВОЯ?..
 — Да... Она была с нами, ты чувствовал?
 — Как это, Лин?
 — Я не знаю, Вить... Я честно не знаю — и сама не понимаю.
 — Это какая-то тайна, да?
 — Да.
 — Расскажи мне! Пожалуйста!
 — Я не знаю, как это рассказать...

Лина прижала Витьку к себе. Помолчав, она продолжила:

 — Хорошо... Я расскажу тебе. Только тебе. Дружбаны не поверят, мамы давно нет, а отец... Он странный у меня. Неважно... Слушай. В тот день, когда мне... в общем, когда дед Савельич хотел зарубить собаку, а я... В общем, тогда было полнолуние. Как сейчас. И... понимаешь... в ТОТ момент... Я плохо помню это, мне было очень больно, ну... так же больно, как сейчас было хорошо, понимаешь?... Так вот... Когда меня пронзила боль, вместе с ней меня пронзил лунный луч. Он вошел в меня вместе с болью, понимаешь? Я не знаю, что это. Я никому не говорила об этом. И мои волосы... это не просто седина, как думают. Отец брил их, а они отрастали прямо под бритвой.

Витька лежал на Лине, уткнувшись ей в шею, и растворялся в новом, опустошающем чувстве невесомости, наполнявшем его, как губку. Он не чувствовал веса, не чувствовал своего тела, и ему казалось, что они с Линой парят где-то рядом с луной.

Открыв глаза, чтобы рассмотреть ее удивительные волосы, Витька вдруг вскрикнул:

 — Лин!... Смотри!

Они действительно парили в лунном луче, приподнявшись на метр над кроватью. Сладкий ужас — тот самый, знакомый ему — наполнил Витьку...

 — Но как же?... Этого не может быть! Не может быть... — шептал он, обнимая Лину. Его «не может быть» будто прибавили им веса, и они с Линой мягко опустились на кровать.
 — Не может быть? — странным голосом отозвалась Лина. — Я уже летала. Одна. Тоже в полнолуние. Сначала летала во сне, а потом проснулась... И увидела, что я — под потолком. Я чуть не умерла тогда... Я упала и больно ушиблась. Но потом летала опять...
 — Но как это может быть, Лина?
 — Я не знаю. Раньше я боялась этого, страшно боялась, оно было для меня как тайное проклятие. А потом, где-то год назад, я стала изучать... Я еще почти ничего не знаю.
 — Кто же ты, Лина? Кем ты стала тогда, в ту ночь?
 — Не знаю. Может быть....  Читать дальше →

Показать комментарии (6)

Последние рассказы автора

наверх