Нежность и ненависть. Часть 1

Страница: 1 из 3

Мой отец был рецидивистом, не вылезал из тюряги. Матушка как могла воспитывала меня, но безотцовщина есть безотцовщина. Я рос хулиганистым и неуемным шкетом. Окружение тоже жизнь не облегчало. Мы жили в крупном центре на Волге, в одном из окраинных районов, где гопоты больше, чем фонарей на улицах. Я постоянно втягивался во всякие передряги, мать помогала мне, боялась за меня, видя, как я качусь по наклонной. «Ты окажешься на тех самых нарах, что пригрел для тебя отец», — говорила она, плача. Я пытался утешить ее, много обещал, но ничего в своем поведении не менял.

В тот год мне стукнуло 16, отец должен был освободиться к моему восемнадцатилетию. Вот я и куролесил. Забил на школу, скатился на тройки с двойками. Даже участковый прекратил проводить со мной душеспасительные беседы, видать махнул рукой и только ждал, когда меня повяжут. А я особенно и не боялся. Все мои друзья были мелкими жуликами, и я исповедовал золотое правило гопника. «Пацаном не станешь, если год зону не потопчешь». Вот я и крал по-мелкому, в центре мог позариться на дорогую мобилу, не брезговал и гоп-стопом. А потом все изменилось.

Стояла удушающая августовская жара. Город тонул в пыли и пляжи на Волге-матушке были переполнены. Я возвращался домой чуть освежившийся, но уже покрытый тонкой пленкой пыли и пота. Хотелось пить, а бабла, как всегда, и след простыл. Мутить ничего не хотелось. Только что была стычка на дальнем пляже с пацанами из соседнего района. Ничего резкого, померились причиндалами и разошлись без членовредительства. Но приключений больше не хотелось, слишком жарко. Вот я и припустил домой.

Мать была на кухне и варила крыжовенное варенье из ягод, собранных на даче. И так жара, а возле плиты вообще было адское пекло. Я, помыв руки, прошел на кухню. Подойдя к матери сзади, поцеловал в щечку. Невольно бросил взгляд сверху на ее большую мягкую грудь. От жары она расстегнула свой любимый халат в полоску. Так, что мне были отлично видны ее белые полушария с темными венками, стиснутые белым хлопком купальника. Щека матери была бархатистой и чуть влажной от пота. Она отмахнулась от моих поцелуйчиков, как от назойливого комара. Я сел за обеденный стол. Налил из потного графина самодельного холодного кваса.

 — Не пей залпом, — сказала мать не обернувшись, — горло может заболеть, вспотевший весь... Не хватало еще перед школой...

Она не закончила и вздохнула. И так понятно — новый класс, новые беды. Успеваемостью и прилежанием, я не отличался.

Но не это меня волновало. Наслаждаясь холодными струями кваса, утоляющего мою жажду, я смотрел поверх стакана на статную спину матери. Пропотевший халат облепил ее и пышную мамину попу так, что были видны лямки лифчика и края трусов. Я шумно допил и поставил стакан.

Тогда я был еще девственником, бабы тоже не было, и это меня начинало изрядно бесить. Играл гормон, да и пацаны могли начать что-то вякать, а авторитет нельзя было терять. Мать меня пристроила в новую школу, возлагала на нее большие надежды в плане моей перековки. Я тоже возлагал, только на другое. На мокрые и готовые щелки моих будущих одноклассниц. Нужно было отвлечься, лучше позже подрочу, чем так себя изводить.

 — Мать, есть что пожрать? — спросил я с привычной домашней усмешечкой.

 — Погоди пять минут, будем ужинать.

Ели мы в зале, она же мамина спальня. Вторая комната была моя — сущий бедлам. Раньше мы жили в большой обставленной квартире в новом доме, но отец задолжал кому-то денег в своих темных махинациях, и мы лишились богатой хаты и основного капитала. Мать была вынуждена пойти работать на почту, чтобы дотянуть меня до одиннадцатого класса. Хотя я ее об этом не просил.

Итак, я трескал свое любимое рагу из баклажанов и картошки. А мать все больше ковырялась в тарелке да как-то подозрительно на меня поглядывала исподлобья.

 — Сынок, — наконец как-то глухо выдавила она, — я хотела бы с тобой поговорить сегодня вечером. Очень серьезно.

Я скривился, как от резкой боли. Надо же так испортить все удовольствие от еды! Глянул на мать, ее серые глаза смотрели на меня настороженно и внимательно. Как мент, ей богу. Терпеть не могу ее нравоучений, с которых она легко скатывается на нытье и причитания. И мне же ее потом утешать, как маленькую девочку. Будет корить меня непутевым отцом и пугать колючей проволокой.

 — Может не надо... — промямлил я, отводя глаза.

 — Надо! Очень надо, — бросила мать и уткнулась в свою тарелку.

После ужина вспотев еще сильнее, я отправился в душ и смыл с себя эту пакость. Нацепил трусы и отправился в зал смотреть телик. В середине 1990-х писишников и прочих айпэдов ни у кого не было, а если еще и видака нет, как у нас, телек последнее утешение нищего провинциала. С пацанами же мне тусить не хотелось, обрыдли кореша за долгое лето. И в кои-то веки я решил провести вечер дома. Через пару недель в школу, и таких вечеров станет, к сожалению, больше.

Мать, помыв посуду и закруглившись с вареньем, тоже отправилась в душ. А я пялился на полуголых красоток из нового бразильского сериала. В те времена это было чуть ли не лучшее шоу по телеку. Эти оливковокожие девахи меня в конец доканали. Хрен торчал как корабельная мачта, я прикрыл его легким покрывалом и повернулся чуть на бок, чтобы перед матерью не палиться.

Она вернулась в зал. Сменила свой пропотевший халат на просторную, но короткую ночнушку, которая не так уж сильно прикрывала ее полные белые ножки. У мамы был небольшой мягкий животик, широкие бедра и изящные икры с тонкими лодыжками. Ей исполнилось 37, но все еще было понятно, почему отец втюрился в нее без памяти и даже завязал на несколько лет со своим грязным бизнесом. Небольшие морщинки от затаенной усталости и постоянного тихого горя почти не портили ее миловидного лица. Обесцвеченные, чуть вьющиеся волосы обрамляли его, за это я иногда в шутку называл ее Миледи.

Она села у меня в ногах на наш большой потрепанный в бурях жизни диван. Мы иногда с веселой горечью называли его «остатки былой роскоши». Несколько минут мама честно пыталась воткнуться в перипетии бразильских страстей, но взгляд ее постоянно косил на меня. Я поерзал, чтобы получше скрыть свой стояк, никак не унимающийся. Что-то она крепко задумала, мамку свою я хорошо знал. И это заставляло меня изрядно нервничать. Начнет, не дай бог, требовать от меня каких-то ответственных заявлений, за которые нам обоим потом будет стыдно.

Как только пошли по экрану титры и заиграла бравурная карнавальная музыка, мать так громко вздохнула, будто на себе тащила эту бесконечную мыльную оперу.

 — Сынок, я много думала о твоем будущем...

Опять! Меня реально всего перекорежило от стыда и презрения к самому себе. От стояка и следа не осталось, какое там!

Я — все, что у нее есть, и вот так на глазах беспомощной женщины сливаю свою жизнь в унитаз. К этой максиме сводились обычно ее монологи. Весь вечер теперь придется выслушивать ее нытье. От угроз она обычно без всякого перехода переходила к увещеваниям, а потом скакала обратно. Я изнывал.

 — Сынок, любимый мой сыночек, я действительно последние несколько дней очень серьезно думала о нашем с тобой будущем...

Ее голос пресекся от волнения, грудь под ночнушкой вздымалась, и я рискнул вставить...

 — Ну, мам... Может не надо! Сегодня же суббота, расслабься хоть в выходной день!... Школа начнется и будешь тогда меня пилить!

Мать нетерпеливо махнула пухлой рукой.

 — Ты не дослушал меня. Я думала не только о будущем, но и о причинах твоего такого поведения, которое может очень легко разрушить это будущее. Ответь мне, пожалуйста, на один важный вопрос...

Она опять замолчала, облизнула губы и уперлась взглядом в голую стену, будто там хотела прочесть точное выражение. Вот теперь я начал бояться по-настоящему. Никаких вопросов серьезных ...

 Читать дальше →
Показать комментарии (5)

Последние рассказы автора

наверх