По следам Аполлинера 30. Ночь ошибок

Страница: 8 из 14

но непременно рядом со своим законным супругом. Вот только к кому из них нанести первый визит? Да что тут думать: толкнись в первую же дверь и осторожно входи, если она открывается, а если заперта, — направляй свои шаги к следующей.

Толкаю первую — ту, что ведёт в комнату маман. Она поддаётся, и впускает меня внутрь. Не мешкая, снимаю с себя обувь и одежду, нащупываю край постели, забираюсь на неё и, нырнув под одеяло, пытаюсь определить, кто лежит рядом со мной. Через какую-то пару секунд мне становится ясно, что это вовсе не женское тело. Быстро спускаю ноги на пол, обегаю кровать с другой стороны, и руки мои упираются в шикарную задницу. Вот она, желанная! Я прижимаюсь к ней. Мамочка моя лежит на левом боку, свернувшись клубком. Между нею и её супругом, моим отчимом, довольно значительное расстояние. Она словно машинально отжимает от правого бока локоть и пропускает мою длань, устремившуюся к её груди. И уже явно сознавая, что делает, приподнимает на секунду левый бок, чтобы дать волю мой другой длани. И вот уже оба её шикарных полушария стиснуты в моих ладонях. И я ощущаю под тонким батистом её ночной сорочки, как стремительно набухают и твердеют её бутоны. Когда мои губы дотягиваются до её шеи, она начинает крутить головой, затем вдруг резко переворачивается на правый бок, лицом ко мне, обнимает меня и яростно целует. При этом её груди настолько тесно прижались ко мне, так что мои ладони оказываются без дела. С левой рукой я ничего не мог поделать, — настолько она оказалась придавлена её телом. Но свободную правую я отправляю путешествовать от талии к коленке, хватаю края подола и тащу его вверх, насколько это возможно, после чего принимаюсь поглаживать обнажённую кожу бедра. И когда дотрагиваюсь до желанной расщелины, обнаруживаю, что она совсем мокра и раскрыта. Запускаю туда палец, затем другой, ощупью ищу и нахожу клитор. И только начинаю слегка потирать его, как она совершает ещё одно резкое движение всем телом, опрокидываясь на спину и как можно шире раздвигая задранные вверх колени.

Я ухитряюсь тут же поместить между ними свои колени и, ухватившись за свой хоботок, собираюсь, было, погрузить его в её пылающее жерло, как вдруг чувствую, как обе её ладони довольно сильно и настойчиво надавливают мне на темя, словно желая переместить мою голову (и губы) как можно нижи.

«Ага! — думаю я, — ей хочется, чтобы я прежде покрыл поцелуями её перси!»

Освободив на минутку-другую руку, я вместе с другой — свободной — с некоторым усилием стаскиваю с её плеч тесёмки ночнушки и, вытащив наружу шикарные мякоти, принимаюсь тискать их и покрывать поцелуями. Мои губы, язык и зубы вонзаются по очереди то в один, то в другой набухший до невозможности сосок. И я даже осмеливаюсь время от времени слегка прикусывать их, что каждый раз заставляет ей постанывать и охать. От удовольствия, как я понимаю.

Полагая, что этих предварительных ласк достаточно и что моя маман неплохо уже разогрета, я решаю вернуться к достижению своей главной цели и вновь просовываю одну из рук между нашими телами, чтобы направить своего упёршегося ей в ляжку упрямца туда, где ему давно, вроде бы, положено было быть.

И опять ощущаю давление её ладошек на моё темя.

 — Пожалуйста, миленький! — вдруг довольно внятно шепчет маман. — Мне так понравилось... Ну, то, что было у нас тогда... под ветлой... Это было так восхитительно, что мне захотелось снова... Можно?

На сей раз до меня доходит, что же ей более всего желательно, и я моментально исполняю её просьбу: отползаю чуток на коленях, опуская на пятки таз и прикладываю к её промежью свои уста. Пробегаю губами по лохматке, и, обнаружив наполовину вывернутые срамные губы, принимаюсь лизать их. Охи и ахи усиливаются, таз заёрзал, а когда мой язык упирается в разбухший и затвердевший похотник и я его беру в зубы, ей уже становиться не в мочь сдерживать свои истошные стоны.

Они не прекращаются и тогда, когда я — не столько потому, что мой нос не очень-то приятно чувствовал себя в густых завитках на её лобке, но и для того чтобы прекратить эти ужасающие звуки, вырывающиеся из её уст, подаюсь сильно вперёд и накрываю их своим ртом, одновременно ухитрившись, снова просунув под себя руку, схватиться за свой дротик и ввести его в развороченную расщелину.

 — Ах, ох! Миленький ты мой! — продолжает чуть ли не выкрикивать она.

И случается то, что только и могло произойти в этих обстоятельствах.

 — Лида! — вдруг до носится до нас голос. — Что случилось?

Мы замираем, парализованные страхом.

 — Лида! Что с тобой? — повторяет свой вопрос невольно разбуженный нами отчим.

И я чувствую, как его рука касается волос на моём затылке.

Реакция моей маман была молниеносной: она скидывает меня с себя, поворачивается к нему лицом и произносит:

 — Ах, действительно, что это со мной? Кажется, что-то приснилось...

 — Что-нибудь плохое? Ты, вроде бы, стонала...

 — Нет, что ты! Напротив! Что-то очень-очень прелестное... Но спи-спи, завтра расскажу, если не забуду.

Осознав, что смертельная опасность миновала нас, я пробую, было, возобновить свою кровосмесительную забаву, но, обняв маман за плечи и прижавшись к её заду, неожиданно ощущаю что-то неладное со своим хоботком. Просовываю к нему руки и обнаруживаю, что вся его былая напряжённость и твердокаменность куда-то улетучилась и что в мой ладони что-то вроде мышиного хвостика.

Очевидно, то же самое ощутила и моя маман. Выждав пару-другую минут, она поворачивается ко мне, обнимает меня, нежно целует и шепчет на ухо:

 — Кажется, он снова заснул... Пронесло... Но не будем больше гневить Бога... Тихонечко вставай и улепётывай отсюда... И чтобы через минуту тут твоего духа не было!

 — Но мне же надо одеться...

 — В коридоре сделаешь... Подожди за дверью, я вынесу...

30. 6 — и не тётя и не г-жа Жукова..

Ждать приходится прилично. Маман моя явно не спешит собрать мои пожитки и вернуть их мне. Наконец, она выходит в коридор. Мы, не сговариваясь, обнимаемся и целуемся, но теперь в наших ласках нет никакой страсти.

 — Слава Богу, — говорит она, — что всё так обошлось. И как это только я отважилась пойти на такое! Сама себе удивляюсь... Тебе помочь одеться? Тут так темно, ничего не видно.

 — Помоги. Где мои кальсоны!

 — Вот они... Обопрись о меня и просовывай одну ногу, потом другую...

Я повинуюсь, и когда она, натягивая штанины мне на бёдра, словно невзначай, касается моих причиндалов, я чувствую, как их словно ласковая молния пронзила и они будто бы малость встрепенулись.

 — Носки сам наденешь?

 — Сам.

 — И ботинки?

 — Спасибо, справлюсь... А ты иди, а то замёрзнешь...

 — Не замёрзну!... Внутри меня такой пожар разгорелся!... Не знаю, что и делать с собою... Вот сорочка, просовывай руки в рукава, я её подержу... Вот так!... Теперь дай-ка обниму тебя, непутёвого, и поцелую.

И тут совсем рядом раздаётся:

 — Это кто это в такое позднее время у меня под дверью обнимается и целуется?

По голосу сразу же становится понятно: это Татьяна Николаевна.

 — Ах, вот это кто! — продолжает она, ощупывая нас. — Маман прощается с дитятей, называя его при этом непутёвым!

 — А разве это не так? — возражает маман, поглаживая мне щёки.

 — Кто ж сомневается! Только откуда и куда он, непутёвый, путь держит?

 — Откуда, не ведаю, и куда путь держит, понятия не имею, — ведь он же у меня непутёвый! Попробуй, попытай его! А мне пора и в постель возвращаться.

 — Пора, Лидочка, пора! — слышим мы вдруг голос из открывшейся двери её комнаты....  Читать дальше →

Показать комментарии (4)

Последние рассказы автора

наверх