Четыре белые хризантемы

Страница: 10 из 11

ты был сильным и упрямым, умел любить, ценить друзей. Ты был на свете лучшим самым инициатором идей». Боже, как пошло! Догадывайся из них хоть кто-нибудь, что я гей, такого бы точно не написали. А Андрей, мой Андрюшка, мой любимый — он будет стоять в стороне, прячась за спинами соседей, сослуживцев и дальних родственников и не сможет подойти ближе, в последний раз обнять меня, расплакаться навзрыд, целуя холодные губы. Ведь нельзя. Засмеют. Будут призирать. Жизни не дадут потом. Несправедливо! Ведь он единственный, кто будет тосковать по мне, даже когда пройдёт время и растает снег, когда могильный холм сровняется и земля осядет — её надо будет иногда подсыпать. Андрей будет помнить меня всегда, потому что он один любит меня по-настоящему. Он похож на жаркое пламя в океане жалких свечей — он как никто достоин проводить меня в последний путь.

— Давайте не будем, — уже безразлично согласился я.

— Вот и славно. Поживем, как говорится, подумаем о соответствующем лечении. А пока отдыхайте, Максим, набирайтесь сил.

Дуриков вздохнул и, поднявшись с постели, вышел в коридор. На смену ему сразу же прибежала процедурная медсестра и с приветливой улыбкой добавила к моим синякам на ягодицах ещё один. Конечно, этот вопрос в свете последней новости казался таким пустяковым, что я бы позволил истыкать уколами себя с ног до головы.

До вечера я провалялся в постели с отвратительным настроением и философскими мыслями о той же смерти и её месте в жизни каждого человека. Ещё вчера мне казалось, что её вообще нет. Я злился на себя за свою слабость, но знал, что я имею на это право. Как ни банально, а умирающему можно похандрить, пока никто не видит. Я решил ничего не говорить Андрею — далось мне это решение тяжело. Кто бы знал, как тяжело! Может быть, по отношению к Андрюшке это было нечестно, но я не хотел, чтобы он страдал, а может, просто боялся видеть его мучения. Глупо, успеет ещё — настрадается, а пока пусть всё идет, как идет. Сделаю вид, что всё в полном порядке. Несколько часов после обеда я потратил на репетицию хорошего настроения нормального выздоравливающего человека, но ежечасно задавался вопросом: а получится ли у меня притворяться, что всё отлично?

Получилось. Андрюшка пришёл после работы, притащил кило апельсинов, сок «Моя семья», пачку печенья, маленький телевизор и немного настоящего светлого тепла в мою травянисто-зелёную келью. Он ввалился в двери с чёрным пакетом, в накинутом поверх тёмно-синей новой ветровки белом медицинском халате и с таким счастливым выражением лица, что меня внутренне передернуло.

— Привет выздоравливающим! — Андрюшка плотно прикрыл за собой дверь, швырнув пакет на постель, прижал меня всем телом к стене у раковины и впился в мои губы таким поцелуем соскучившегося любовника, что я едва не выронил чашку, которую только что собирался помыть. От Андрея пахло осенним дождём и всё той же малиной.

Тысячу раз порадовавшись, что моего соседа по палате выписали вчера днем, я ответил на поцелуй в контрасте — слишком нежно.

— Боже, как же я соскучился, — наконец отстранившись, заявил мой мальчик, по-хозяйски начиная вытаскивать принесённые им вещи и продукты и суетливо распихивать по моей тумбочке. Столько энергии, столько жизни в простых обыденных движениях, а я элементарно присел на постель и выдавил улыбку.

***

Возвращение домой было как праздник. Дуриков не хотел выпускать меня из больницы, и Андрей начал подозревать неладное.

— Почему они тебя до сих пор не выписали? — обнимая меня в тёмном углу больничного гардероба, как-то поинтересовался он, а я в ответ промолчал и, притворившись, что меня интересует в данный момент совсем другое, напористо поцеловал Горина в губы.

На следующий день я пришёл в ординаторскую и заявил, что не уйду из кабинета без выписки. Дуриков убеждал меня остаться под наблюдением врачей, но я наотрез отказался, сказав, что уйду без больничного листа и моё увольнение будет на его совести. Конечно, как лечащий врач, он не мог допустить, чтобы мои последние дни жизни превратились в чёрте что, и написал выписку.

Я был рад. Рад вернуться домой, видеть Андрея каждый день, обнимать каждую ночь, просыпаться вместе. Я в корне пересмотрел своё отношение к жизни. Нет, я не стал ходить в церковь — моих прегрешений перед Богом было не замолить, я просто наслаждался каждым днём, каждым моментом! Уговорил начальника дать мне отпуск, у Андрея был отпуск по графику. Прихватив Олега, мы поехали в Санкт-Петербург и провели там волшебные две недели. Андрей был в Питере впервые, и для него поездка стала настоящим подарком. Я же, напротив, бывал в северной столице часто, давно и безнадёжно любил этот город. Сырой и старый, с огромными проспектами, площадями, божественно красивыми дворцами, парками — сказочный и роскошный мегаполис. Но мне нравился другой Петербург — город времён Пушкина и Лермонтова: вымощенные камнем улицы, глухие сумеречные дворы, холодные стальные воды Невы.

В Петербурге Крушинин нашёл себе нового приятеля, и манерный смазливый блондин Эрик стал на время нашим гидом. Впрочем, мы с Гориным почти не видели ни Крушинина, ни Эрика: конфетно-букетный период у них прошёл за сутки, а потом начался медовый месяц. Вытащить эту парочку из постели было делом бесполезным и требующим много нервов. В результате Олег остался в Питере ещё на шестнадцать дней, после чего они с Эриком закономерно расстались.

Апрель выдался в этом году холодным, неприветливым и пасмурным. Меня частенько мучили боли в животе и спине, бессонница, но я по-прежнему скрывал от Андрея свою страшную болезнь. Дуриков настоял, чтобы я снова лёг в больницу на пару недель — обследоваться. Горину мы сказали, что у меня обострение гастрита. Результатов я не узнал. Спросив у Сергея Алексеевича о моём состоянии, я получил в ответ только тяжёлый вздох.

Двадцать седьмого марта праздновали День рождения Андрея. Была пятница. На торжество пришли Олег, Алексей, мои родители и мать Горина — мы познакомились, и к концу вечера настороженная, хмурая Мария Викторовна относилась ко мне с большой симпатией. Нам с Андреем удалось то, что я считал невозможным: доказать серьёзность наших чувств. Я был счастлив за своего ангела: геям обычно очень сложно найти общий язык с родителями, а часто — просто невероятно. А вот Крушинин с Алексеем совсем не разговаривали, будто были едва знакомы. Рыжик собрался домой раньше всех и, извинившись перед Андреем, ушёл.

— Что он тут делал? — спросил Олег у меня, улучив удобный момент — я как раз направился на кухню за праздничным тортом.

— Он мне такой же друг, как и ты, Олежка, так что перестань хмуриться и не порть моему ангелу праздник. Твои проблемы, Крушинин, это твоё дело.

Он сунул руки в карманы, опёрся спиной о дверной косяк и тяжело вздохнул:

— Ты со всеми моими бывшими любовниками дружить будешь?

От такой похабной ухмылки у меня возникло желание врезать Крушинину, но руки марать неохота было.

— Ты с ним спал, Олег. Ты, а не я. Хочешь сорвать на мне злость? — я криво улыбнулся. — Не выйдет. Моё отношение к Рыжику ты знаешь и, кстати, мне плевать: нравится тебе это или нет.

— Почему ты не сказал, что он здесь будет?

— А что, ты бы не пришёл?

— Нет.

— Вот так просто, да? Жаль мне тебя, Олег. Ты совсем уже совесть потерял.

— Ты не понимаешь, Макс.

— Куда мне. Рыжик тебя любил, а ты — дурак.

Олег только открыл рот, чтобы ответить, но тут на кухню заглянул Андрей.

— Вот вы где! Идемте пить чай — остыл уже весь.

Мы с Олегом обменялись многозначительными взглядами, и Крушинин улыбнулся:

— Конечно, идём, малыш. Прости, что мы тут задержались. Максу нельзя торты доверять: он жуткий сладкоежка.

— Не знал, — рассмеялся Горин, смущённо краснея от того, что я любовался им. Он был божественно красив в шёлковой тёмно-синей рубашке в чёрных брюках. Я его хотел.

— Он скрытный, — махнул рукой Крушинин и, забрав у меня ...  Читать дальше →

Показать комментарии (1)

Последние рассказы автора

наверх