На краю обрыва

Страница: 4 из 9

и про то, что торопился.

— Да сторожка лесничего нашего, правда, там больше полувека никто не живёт: вытравил всех оттуда сынишка оружейника. Как кто в те места не заглянет — скоро в море находят с глазами выклеванными, и то, если находят.

— Сынишка оружейника?

Том нахмурился, почувствовав неладное. Эх, держаться бы подальше от всех этих тайн и чертовщины, но ведь кто-то там, в небесах, наградил человека неуемным любопытством. Скольких оно сгубило, скольких еще погубит!

— И что же с ним случилось? — продолжил Том.

— Издалека ты, раз не знаешь, — покачала головой старуха и отчего-то отвернулась. — Скажу тебе, а то ещё решишь остаться да собственные силы испытать. Пустое, молодое бахвальство — тут уже никто ни ему, ни нам не поможет. Больше полувека назад жил тут в замке неподалёку знатный Лорд, первый подданный и вассал короля. Был у него оружейник — мастер, коих сейчас вряд ли сыщешь на свете белом. Простой люд судачил, что с нечистым он знается, оттого и мастерство его да премудрости. Уж не знаю, что насчёт нечистой силы, но не ломались выкованные им клинки, да и такие искусные были — глаз не оторвать от такой работы: всё гравировки, да роспись по клинку. Хотя речь не о том.

Старуха закашлялась и, немного погодя, продолжила:

— Был у него сынишка. Никто не знал, откуда он взялся, потому что не было у оружейника ни жены, ни женщины постоянной. Парнишка простой был, с городской ребятнёй дружить бегал, отцу в кузне помогал, у писаря нашего грамоте учился. Смышлёный. Всем улыбнётся, с каждым поговорит и всем угодит. Как сейчас помню: заругал меня отец, а я в сад убежала, стою под яблоней, слёзы платком утираю, а он тут как тут, протягивает мне только что срезанную розу и улыбается, — морщинистое лицо старухи на несколько секунд просветлело, словно помолодев, и она задумалась, погрузившись в воспоминания.

— И что же было дальше? — спросил Том.

— Сгубила его красота. Уж не знаю в кого, но хорош он был, словно ангел: светлые волосы да глаза, словно ясное небо. Одухотворённые глаза, не бывает у людей таких. Лорд любитель был до красивых юношей, так и приметил его, как только тот немного подрос. Всё оружейника просил сына ему отдать, мол, будет в любви да почёте, да только не согласился мастер, пожалел его. Рассердился Лорд за такую дерзость и прогнал оружейника из замка, а сына его приказал схватить и насильно в свои покои доставить. Сопротивлялся парнишка, словно дикий зверёк, да только что супротив воинов-то? Обесчестил его Лорд... Сама до сих пор рыдания в северной башне помню, но чем мы с матерью могли помочь?

Голос старухи задрожал, но она не останавливалась:

— Уж не знаю как, но сбежал от Лорда сын оружейника в следующую ночь в ту лесную сторожку. С лесничим его отец дружбу водил, вот и надеялся парнишка на что-то, видимо. Поймали его уже перед самым домом и, по приказу Лорда, убили. Жестоко убили, такое даже детоубийце не пожелаешь. Я помню, воины ещё хвастались, а у добрых людей сердце от жалости сжималось от их рассказов. А чтобы улик явных не было, тело в море выкинули, как раз с того самого обрыва. Вот так-то. Только проклял оружейник Лорда и весь его род: года не прошло, как тот умер при странных обстоятельствах. Говорили, белокурого парнишку в его спальне видели, да мало ли что люди болтают? Замок вскоре продали за долги, да и все люди, что участвовали в убийстве, недолго прожили. С тех пор говорят, что душа сына оружейника так и не может успокоиться: бродит он ночами лунными по берегу морскому и камешки в море кидает. А уж если кто забредёт в сторожку — не возвращается более живым.

— Слышал я эту историю, — вздохнул Том. — Только в Гастингсе у нас эту страшилку рассказывают по-другому. Говорят, что призрак этот крови людской не из-за мести жаждет, а ради удовольствия. Развлечется, а потом убьет неосторожного путника.

Том взглянул на лес в сторону тропинки, прикидывая, где юг. Конечно же, ему было жаль парня, но сейчас он даже под страхом смерти не вернулся бы в этот чертов дом. До ближайшей деревни должно было быть недалеко.

— Разное люди сказывают, — заливала старушка, — только вот не трогает он никого, кроме мужчин. Я как-то сама в ту сторожку забрела: жить совсем худо стало, да и матушка моя померла, думала, попрошу прощения за батюшку покойного. Если простит — их обоих спасу, ну а убьет — тоже за дело будет. Так не тронул. Три ночи прождала его в сторожке — даже не показался. Может, помнил, а может, просто связываться не захотел.

— А как звали сына оружейника, бабусь? — неожиданно для себя спросил Лингренд.

Наморщив лоб, пожилая женщина долго вспоминала.

— Дай, Господь, памяти... Еще чудное имя было, мы прежде его не слыхали. Батюшка его Тилем звал, но это ласково, коротко. А вот истинного имени я уже не припомню: голова совсем дырявая стала.

— Тиль, значит, — странно усмехнулся Лингренд. — Спасибо вам за помощь, но мне пора идти. К ночи доберусь до деревни, если мешкать не буду.

Дав старухе на прощание монетку, Том пошел на юг.

До ближайшего двора Том добрался далеко за полночь. Там его обогрели и за небольшую плату накормили, а утром и Ставня нашлась в одном из дворов. Конечно, доказать, что лошадь принадлежит ему, Том не мог, поэтому пришлось купить ее заново у толстого рыжего фермера по имени Гарри Ринг. Вещи, что были в сумке у седла, пропали бесследно. Том, конечно, погоревал о них, но искать виноватых не стал: бесполезное занятие.

Через пару дней Лингренд уже обнимал отца, брата, золовку и двух очаровательных племянников-близнецов. О происшествии в сторожке у обрыва он никому не сказал и дал себе слово забыть и впредь обходить это место стороной.

Прошла осень, зима, но забыть не получалось: сладкие сны о голубоглазом юноше не давали Лингренду покоя, словно он прикоснулся к чему-то сокровенному, а потом потерял это. А вскоре Том начал думать о Тиле днями и ночами. Вопреки всякой логике, ему хотелось вернуться в сторожку и увидеть юношу хотя бы еще раз, но страх перед изуродованным призраком моментально остужал его порывы.

К маю Ставня издохла от какой-то лошадиной болезни, и ее тело вынесли на свалку, что была за городом. Том купил себе черного молодого жеребца, такого спокойного по нраву, что вся родня удивлялась. «Куда поставь — там и лежать будет!» — смеялись соседи, а Лингренд все больше видел в этой особенности достоинство. Чем спокойнее лошадь, тем лучше.

Но Черногривый был не единственной переменой в жизни Тома: отец сосватал ему неплохую невесту — дочь скорняка, что жил на соседней улице. Свадьбу назначили на конец сентября, и счастливые молодые теперь были обязаны видеться каждый день в доме родителей.

Лиз нравилась Тому: скромная хорошая девушка, которая будет хорошей женой ему и отличной матерью его детям, но вот мысли о Тиле отчего-то стали терзать его еще больше.

Зачем он ехал туда, возвращался в этот проклятый дом? Лингренд сам не понимал. Просто стало невыносимо видеть сны и жаждать его прохладных губ, глаз, его гибкого тела. За полгода в этих местах пропало трое мужчин: один был стражником, двое других — обувных дел мастера. Том знал, в чем дело и, кажется, знал, как это остановить. Старуха, которую он встретил, бежав из сторожки, говорила, что хотела просить прощения. Том тоже хотел, в основном, за нетвердость характера и за то, что не был настойчив в своих отказах. Он дал себе слово ни за что на свете не подходить к обрыву.

Едва сторожка показалась вдали, Черногривый испуганно захрипел, заплясал на месте и встал на дыбы, но в этот раз Лингренд удержался в седле и усмирил жеребца. Он спешился и, накинув на глаза лошади мешок, повел её к дому. Пустырь весь покрылся цветущим вереском и в свете ласкового июньского солнца казался Раем, если бы не почерневший от времени домишка, что возвышался черным угрожающим силуэтом над розовым покрывалом цветов.

Привязав лошадь к покосившемуся забору и оставив меч у седла, Том долго собирался ...  Читать дальше →

Показать комментарии (4)

Последние рассказы автора

наверх