Папина доця

Страница: 2 из 5

воспитательный разговор пришлось в лифте.

— ... И Эльвира эта... Она же цыганка! Ну где ты ее откопала?

— Ты ксенофоб, па? Или нацик? Она такая классная! Она как увидела меня — ваще офигела! Какие у тебя си... то есть грудь, говорит. Покажи! Ну, я показала...

— Что, прямо на улице?!

— А чë? Я без коплексов, нормальненьно так... Там деревья, не видел никто... А она гладить меня стала, нежная такая, и все гладила-гладила, не давала одеться...

— Замолчи!!!

Я не мог попасть ключом в дверь.

— Ты псих, па? Не буду тебе ничего рассказывать... Ого! Огоооо!!! Ну и хоромы! Афигеть! Слушай, а где душ? Пусти помыться, я липкая вся, как сникерс.

— Вон там.

Я дулся на нее за Эльвиру, как пацан.

Ничуть не смутившись, она пошла к ванной, сплясав по дороге своими босыми ножками какой-то дикий танец.

— Прощай, отец мой. Иду смывать сквееерну, — провыла она замогильным голосом и скрылась за дверью.

Я прошел в комнату, упал в кресло, закрыл глаза...

Но не тут-то было.

Не успел я вздохнуть, как услышал душераздирающий вопль:

— ААААААААААААААА!!!

Сердце у меня провалилось прямо в жопу. Подпрыгнув до потолка, я кинулся на крик, ворвался в ванную...

Там была Алька. Голая (естественно), мокрая, вся в капельках — и целая-невредимая. Перепуганная, розовая, с сосками врозь и с пиздой, мохнатой, как шиншилла. И с улыбкой, виноватой такой, но и хитренькой, и чуть сумасшедшей, как всегда у них бывает...

Блин.

— Что случилось?

— Да ничего... Системка тут у тебя. Включила, а оно холодным как ливанет. Нет, чтобы по-людски сделать, — говорила она, глядя под ноги.

А я стоял и смотрел на нее.

Мне надо было уйти. Я знал это — и стоял.

Потом сказал:

— Какая ты...

— Какая?

Она вдруг вспыхнула вся, от сисек до ушей. Я еще не видел, чтобы так мгновенно и глобально краснели.

— Такая. Хоть полюбуюсь на тебя. Можно потрогать?

— По... потрогай, — глухо сказала она, и я коснулся ее бедра. Провел рукой вниз, размазав капельки воды, и дернул шерсть на пизде:

— Чего не бреешься? Такая вся из себя, а тут заросли...

— А зачем?

— Ну... Сама говоришь — «у меня сиськи»... и все такое... А хочешь, я тебя побрею?

— Ты?!

— Ну да. Я все-таки отец, мне можно.

— Ну... ну хорошо. Меня еще ни разу не брили. Я только вымоюсь, ладно?

— Конечно. Мойся-мойся, и потом подходи в комнату.

— Дай мне халат какой-нить...

Я принес ей свой халат, похлопал ее по бедру («блин! так ведь только блядей хлопают!») и вышел. Морда у меня горела, наверно, еще сильней, чем у нее.

Достав бритвенные принадлежности, четыре раза все уронив, подобрав, снова уронив и снова подобрав, я ходил из угла в угол минут десять или пятнадцать. Наконец шум воды стих...

«Ну не могу я воспринимать ее, как свою дочь. Не могу», думал я. «И что мне делать?»

Она вошла, закутанная в халат, глянула на меня и натянуто улыбнулась:

— Может, не надо?

— Надо, — сказал я, сразу ощутив решимость. — Парень есть у тебя?

— Ну?

— Знаешь, как он обалдеет? Только ты скажешь ему, что сама... Давай-ка в кресло, вот сюда...

Алька залезла в кресло.

— Ножки вот так, на подлокотнички... Да не прикрывайся ты, чудилка! Я же там сейчас буду это самое... Вот так, вот так...

Я раздвинул ей бедра так, что пизда выпятилась кверху, раскрылась и зияла алой раковинкой, как хищный цветок. Алька прогнулась и вытянула шею, глядя, как я мажу помазком ее хозяйство, а затем аккуратно сбриваю станком намыленную шерсть.

— Мдаааа. Приехала доця повидать папочку, а он... в первый же день выбрил ей писю. Нормальненько так, — хрипло сказала она.

— Ну и что? Ведь я же твой отец, — повторил я эту универсальную фразу, надеясь, что она способна скрыть все, что нужно было скрыть. — Ты лучше расскажи, как там... как там мама. И вообще...

— А что мама? Мама нормально...

Мы беседовали, запинаясь на каждом слове, а я изо всех сил старался Просто Брить ее. Рядом была пизда, доступная и недоступная одновременно, и она сводила меня с ума сильней любой другой пизды, которую я трогал или видел в своей жизни...

Наконец дело было сделано, и я тщательно вмазывал крем после бритья в выбритую кожу. Конечно же, ее бутончик истекал соками, и они смешивались с кремом под моими пальцами, но я делал вид, что ничего не замечаю.

— Ну вот, — подытожил я. — Совсем другое дело. Смотри, какая красота, — не удержался и шлепнул ладонью по розочке, чавкнувшей липкими лепестками. Алька дернулась, и я отскочил от нее, как от псих.

— Ага, — глухо сказала она.

— Ты... это... сними халат, — сказал я, — пойдем, в зеркало посмотришь.

Она встала, послушно сняла халат, двигаясь, как во сне, и мы подошли к зеркалу.

— Ой, — криво улыбнулась она. — Неожиданно так... Будто я... как в журналах...

Я молчал. Я не мог ничего говорить, потому что рядом со мной было самое потрясающее тело, которое я видел в своей жизни. Дьявольски хотелось схватить его и сожрать, как лакомство, заглотить его, упиться им в усмерть, — но я обнял Альку за плечо, чмокнул в другое — и молча убежал в туалет.

Два движения — и сперма выметнулась с такой силой, что не попала в унитаз и ударилась со звоном о бачок — дзаннь! — а мне показалось, что из меня выпустили Ниагарский водопад.

— Уээээ... — выл я про себя, изо всех сил стараясь, чтобы она не услышала; затем рухнул на унитаз, выдохнул и обмяк, как медуза.

— Иииииыыы!... — слышалось из комнаты. — Иииыы! Ы! Ы! Ыыы...

«Ого», думал я. «Ай да Алька. Вернее, ай да папашка...»

... Среди ночи я вдруг проснулся, затем встал и на цыпочках прокрался к комнате, где спала она.

Зачем я туда шел — я не знал или не хотел знать; но мне смертельно нужно было посмотреть на нее, как она лежит и спит — так я говорил себе, входя к ней и всматриваясь в темное пятно постели.

Тишина звенела в ушах, и в этом звоне я старался расслышать Алькино дыхание, напрягая слух до нервного тика.

Вдруг меня как ударило.

Я кинулся к постели и стал шарить там руками. Потом включил свет.

Постель была аккуратно застелена, как в гостинице.

Нету.

Нету Альки.

«В туалете она, в туалете», успокаивал я себя, зная, что ее нет и там.

Конечно, ее там не было. Я бегал по квартире, как псих, везде включая свет, и кричал — «Алька! Ты где? Алька!...»

Ее не было. Ушла.

На мгновение я застыл, думая — «а была ли она?» Бред какой. Вот пижама, которую я дал ей на ночь — аккуратно сложена на спинке стула (блин, а в детстве-то была неряхой); вот зубная щетка, к-рую я ей выделил... Все. Одежды ее, развешенной на вешалке, не было. И рюкзачка-мишки не было. Дверь захлопнута на защелку-"собачку», остальные замки отперты.

Три часа ночи.

Минуту или больше я стоял в ступоре, потом схватил мобилку.

Я не звонил ей, наверно, уже лет пять, и телефон у меня тогда был другой, и контакт, наверно, не сохранился... нет, есть. Есть! Alka.

Наверняка у нее сто раз менялся номер, думал я, слушая длинные гудки. Четыре... восемь, девять, десять... Стоп!

— Алë? — спросил заспанный голос. Он звучал как-то странно.

— Алька? — заорал я. — Ты?

— Да, — удивился голос. — Кто это?

— Ты где? Ты где шляешься? А?

— Пааап?..

— Нет, Путин! А ну марш домой быстро! Офонарела, да?..

— Пап... так я это... я ведь... — бормотал голос.

— Быстро!... — орал я — и осекся: из трубки гудели короткие гудки.

«Сбрасываем, да?», думал я, перенабирая ее. Ну погоди у меня...

«Абонент временно недоступен...»

Блядь.

Отключилась, твою мать...

Пока я матерился, мобилка вдруг зазвонила. Незнакомый номер.

— Алë?

— Пап, это я. У меня тот телефон потух, так я с другого... Слушай, ты чë так орешь,...  Читать дальше →

Показать комментарии (64)

Последние рассказы автора

наверх