Раб по любви

Страница: 2 из 3

но сорвавшаяся в самом конце интонация выдала его с потрохами — раб скорее бы вскрыл себе брюхо мачете, чем стал выполнять пожелания Энрике добровольно.

— Я хочу, чтобы ты самим собой побыл хоть немного, — брезгливость в этих словах только увеличила пропасть между ними, но Энрике не умел разговаривать с рабами иначе. Хотя с Рэми иногда хотелось быть другим — добрым, беззащитным, мягким. — Я тебе противен, да? — хозяин отпустил раба и повёл плечом, разминая ноющие от напряжения мышцы — похоже, потянул их, когда закидывал ноги брата себе на плечи. — Тебе полагается любить своего хозяина. Любой раб на твоём месте был бы счастлив. Будь ты свободным, наверное, я бы по уши влюбился.

В чёрных глазах Рэми появилось затравленное, почти забитое выражение, и он отвёл взгляд, не желая, чтобы Энрике прочитал по нему слишком многое. Хозяин опять упражнялся в стрельбе, но Рэми не хотел быть мишенью.

— Сомневаюсь, что понравлюсь вам самим собой, — опустив все остальные вопросы и предположения, не слишком вежливо и резко произнёс раб. Будь у него свобода, он бы не задумываясь, уехал отсюда куда угодно, потому, что эта земля не принесла ему ничего, кроме боли. Бросать было нечего, а Рэми действительно хотел начать всё заново — с чистого, и непременно счастливого листа. Наивность чернокожего могла рассмешить кого угодно, а потому раб не говорил о своих мечтах никому — он не хотел, чтобы их вместе с ним втоптали в грязь.

— Зря, — просто заявил брат. — Ты мне впервые самим собой и понравился, помнишь? Думаешь, я не замечал, как ты смотрел на моего отца, когда мы с ним гуляли по саду? Ты завидовал и злился, Рэм. Мне иногда даже начинало казаться, что ты имеешь на это право, как свободный. Будь ты покорным послушным и безмозглым, я бы на тебя не положил глаз. В нашу первую ночь ты чуть ли не кусался... Смешно вспомнить, но даже пришлось других рабов позвать, чтобы связали тебя. С тех пор три года прошло. Ты стал смирным.

— Вам не по вкусу? — усмехнулся Рэми в сторону. — Странно, мне казалось, что главное для вас: лишь бы ноги раздвигали, а на всё остальное наплевать. Или вам понравилось, что все видели то, как вы меня насиловали и теперь хочется повторить?

Энрике нахмурился, но подступивший гнев постарался не выпустить из-под контроля.

— Не понял ещё? Ты мне нравился. Тогда, потом, сейчас... Рэм, — Энрике склонился к плечу брата и слегка коснулся губами солёной кожи, — ну полюби меня, а? Давай попробуем. Я безумно хочу тебя...

— Я не буду выполнять ваши капризы, хозяин, — нарочито вежливо произнёс раб, озлобленно взглянув в синие глаза и уклоняясь от странного нежного прикосновения. — После них у меня обычно зверски болит задний проход, а завтра мне, в отличии от вас, рано вставать и работать весь день.

— На работу можешь не ходить, — понимая, что ему отказывают, Энрике попытался подкупить брата. Ради достижения цели он был готов очень на многое. — Одно твоё слово, и мы вместе поедем в Европу. Ты ни в чём не будешь нуждаться, Рэм... Рэм, — хозяин погладил мулата по прямым волосам и предпринял вторую попытку: поцеловать его.

Следы от верёвок, что в скором времени грозили перерасти в синяки, нещадно болели, но это не уменьшило желания Рэми что было силы врезать по смазливой физиономии хозяина, разбив лицо в кровь. Гнев давно застил глаза, и мулат вскочил с измятой постели, с отвращением глядя на того, кто сулил все блага мира в обмен на почти душу любого раба — свободу.

— Я лучше спину год не буду разгибать, чем лягу с тобой добровольно! — руки Рэми сжались в кулаки, пытаясь сдержать льющийся наружу — словно грязный поток, гнев. — Ты что, думаешь меня можно купить ласковыми словами, да обещанием этой Европы? Не буду нуждаться, могу не ходить на работу, — могло прозвучать как передразнивание, но прозвучало как обвинение, — и буду добровольно раздвигать для тебя ноги?! Предложи это кому-нибудь другому! Думаю, желающих найдётся немало, а меня оставь! Слышишь? Видеть тебя больше не могу! Ласковый приехал — ни разу не ударил, как же! По-твоему, я сразу к тебе с раскинутыми руками броситься должен?! Нравлюсь я тебе? Так дери без спроса, нечего из себя доброго строить, я знаю, что ты на самом деле из себя представляешь! Думаешь, я забыл, как ты меня три часа насиловал, а другие рабы стояли рядом и наблюдали? Да после такого я придушить тебя голыми руками должен, и не важно что будет потом! Я ненавижу тебя, слышишь? Ненавижу!

Такая вспышка ярости повергла Энрике в шок — он ошалело уставился на Рэми, не в силах поверить, что тот способен на такое. Слова были хуже любого оскорбления, рука — словно сама собой потянулась к плети, что лежала на тумбочке, но в последний момент Энрике отдёрнул её.

— Убирайся, — угрожающе зашипел он сквозь зубы, в следующей фразе срываясь на крик: — Вон пошёл! В свой грязный барак! В свою вонючую дерьмовую жизнь! Я тебя так выдеру, что ходить не сможешь! Я тебя... Я... Вон, тварь неблагодарная! — Энрике вскочил на ноги и, схватив раба за плечо, вышвырнул из своей спальни, так напоследок хлопнув дверью, что краска с косяков посыпалась. — Вот тварь! — ярился он, расхаживая из угла в угол, хватая — что под руку попадется и, перебив все стеклянные предметы за несколько минут. — Убью! Я ему устрою!

Ярость росла, сдавливала болью виски, палила сердце, и казалось, что вот-вот перестанет хватать воздуха, но что-то странное останавливало Энрике от расправы над тем, кто посмел высказать ему в лицо всё, что думал. Конечно, в глазах Рэми Энрике был сволочью. Их родство по крови не сближало их, а скорее отдаляло, заставляло соперничать друг с другом и ненавидеть. Но господин упустил тот момент, когда хрупкая грань между ненавистью и страстью сломалась, открыв нечто новое — чувство, названия которому люди пока не придумали. Яркое, огромное, безграничное — словно летнее звёздное небо — эйфория. Это чувство охватывало Энрике всякий раз, едва Рэми стоило попасться ему на глаза: на полях, в саду, в доме, куда раб всегда входил тихо, и осторожно озираясь по сторонам. Рэми был сильнее и выше Энрике телом, но прав у последнего было больше. Их отец не вмешивался в их странные противоборства, даже когда Энрике начал держать Рэми в своей спальне каждую ночь. А время только всё усложняло: с каждым днем хозяйский сын всё больше желал раба, больше думал о нём, и вскоре докатился до того, что шпионил за Рэми. Знал, когда он просыпался, что делал днём, что ел, с кем разговаривал. Вот тогда-то отец и отправил его учиться — подальше от дома, но расстояние не спасло: ни от страсти, ни от злобы.

Энрике неожиданно остановился и, закрыл лицо ладонями — странный звук вырвался с его губ — слишком похожий на всхлип:

— Рэм...

. Спотыкаясь и почти не глядя под ноги, раб бежал в сторону своего посёлка, но не для того, чтобы привычно забиться в барак, дожидаясь утра и расправы. Последние действия Энрике стали той самой — последней каплей, что переполнила чашу, которую Рэми мог выпить. Сейчас его уже не беспокоило собственное будущее и возможное наказание за побег — он был твёрдо уверен в том, что хуже уже не будет. Крайности всегда были его слабой стороной — он не мог, не хотел принимать серое, предпочитая чёрное или белое — два края, что неизменно вели к гибели наивного человека. Он не взял с собой ничего: ни вещей, ни воспоминаний. Нечего было брать.

Страх и отчаяние гнали раба вперёд, а природная способность к тихому перемещению помогла без особых проблем преодолеть границу земель барона и скрыться в лесу ещё до раннего летнего рассвета, где усталость дала о себе знать и сведённые сильной судорогой мышцы подвели. Прижимаясь спиной к стволу дерева, мулат хрипел, пытаясь выровнять дыхание и не думать о воде, которая сейчас была куда желаннее свободы.

Где-то вдалеке лаяли собаки, подбадриваемые посвистом своих хозяев — Энрике хватился пропажи и организовал погоню слишком скоро. Единственным шансом выжить для Рэми было — добраться до реки и дальше уходить по воде,...  Читать дальше →

Показать комментарии (6)

Последние рассказы автора

наверх