Раб

Страница: 2 из 21

для себя картину моего нового мира.

То, что я в плену, было очевидно. Для северян все пленники — рабы и я теперь один из них. Подтверждением тому была моя обритая голова и ошейник из грубой кожи, свободно висящий на шее. Надежда только на выкуп. Но очень маленькая — у отца не может быть достаточной суммы. Да и мало за кого северяне требовали выкуп. Значит, раб. Господь милосердный, почему я выжил?

Через два дня я смог сесть. Ухаживал за мной молодой парень, но не тот, что на корабле. Этот выглядел постарше. И погрязнее. Весь день он был занят, помогал с лошадьми, поесть и попить приносил мне вечером, когда рабов отпускали отдыхать. Мое место было на лежанке, в дальнем от двери углу, а его лежанка — ближе к двери.

Еще через несколько дней я неплохо представлял себе образ жизни, который вели здесь рабы — что-то увидел, о чем-то услышал. Парнишку звали Рауд, имя вполне подходящее (Рауд — рыжий) — его яркие рыжие волосы в солнечных лучах просто пылали — и он был единственным, кто обращал на меня внимание, остальные проходили мимо, не замечая.

В усадьбе было больше двух десятков рабов, примерно пополам мужчин и женщин. Жили все в одном доме, разделенном перегородкой на женскую и мужскую половины. В перегородке была печь, обогревавшая весь дом, топилась с мужской половины. По летнему времени печь не топили. Постройка была добротная, с толстыми стенами, небольшие окна на зиму закрывали наглухо деревянными ставнями, а летом это были просто пустые проемы. Кроме рабов, в усадьбе были и свободные слуги, в основном охранники. По ночам было слышно, как они развлекаются в женской половине дома.

Рабам-мужчинам туда было запрещено ходить. У них, с позволения управляющего, было свое развлечение. У самого входа была лежанка Дейла. Почти каждую ночь она пустовала, Дейл ночевал в чьей-нибудь постели. Позднее я понял, что он был кастрирован, кто-то когда-то отрезал ему мошонку. И нем от рождения. Каждый вечер Дейла разыгрывали в кости, его мнением никто не интересовался. А он давно смирился с происходящим, молча подчинялся очередному насильнику. На третий день моего пребывания Дейла выиграл мой сосед. Он взял его за руку, велев подниматься с лежанки и идти за собой. Подвел к своей постели и бросил:

— Раздевайся.

Дейл стянул с себя штаны и рубаху и замер, пока насильник стягивал свою одежду. Затем, повинуясь жесту, нагнулся, опершись руками о лежанку и выставив зад кверху.

— Раздвинь ноги пошире.

Молча повиновался. И болезненно сморщился, когда насильник, громко пыхтя, стал вставлять в него насухую свой член. Сидящие и лежащие на своих местах зрители подбадривали моего соседа и давали советы, тихонько смеялись в ответ на его злобное шипение — громко разговаривать и смеяться по ночам рабам было запрещено.

Наконец, сосед полностью вставил свой член. Ухватив Дейла за бедра, он с силой стал долбить его зад. Каждое движение вперед сопровождалось шлепком живота о ягодицы. Насильник тихонько порыкивал от удовольствия. Его движения стали быстрее, он сделал еще несколько толчков и замер. Затем с чмокающим звуком вынул член и велел Дейлу:

— Развернись и оближи.

Парень молча встал на колени и обхватил губами уже обвисший орган. Моя лежанка была низкой и мне при неверном свете луны, проникающем через маленькие окна, была видна белая жидкость, медленно стекающая по бедрам стоявшего на коленях парня.

Затем любовники легли на соседний лежак. Ночью я проснулся, услышав шлепки — мой сосед снова сношал Дейла, поставив его на четвереньки на лежаке. Лицо несчастного было совсем рядом и я увидел выражение безнадежной обреченности, тоски, исказившее привлекательное лицо парня, но никакого сопротивления насильнику он не оказывал — знал, что бесполезно. Кончив, сосед позволил Дейлу уйти к себе, а сам сразу заснул.

Такие сцены повторялись почти каждую ночь. Иногда насильников было двое, и тогда Дейл не спал всю ночь, по очереди отдаваясь каждому или обоим сразу. Его не жалел никто — говорили, что у него и так самая легкая работа. Дейл работал в мыльне и прачечной, таская и нагревая воду, носил корзины с мокрым бельем. Мог поспать, если никто не купался и не стирал. Изредка его никто не трогал ночью, когда рабы слишком выматывались на работе, и было не до игр.

Мой отдых закончился через неделю. Управляющий подошел к лежанке утром:

— Хватит валяться, пора отрабатывать свой корм. Поднимайся.

Я с трудом встал, зашатался от слабости. Схватив меня за плечо, управляющий подтолкнул к выходу. Я поковылял к порогу. Каждый шаг давался с трудом, но я шел. Встал в дверях, оглядывая двор. Прямо напротив был вход в хозяйский дом, туда мне и следовало идти, помогать на кухне. Слева — какие-то хозяйственные постройки. А справа шумело море. Задний двор усадьбы выходил на высокий обрывистый берег. Позднее я узнал, что с этой стороны и выстроена мыльня, где работал Дейл. Остальных рабов во дворе уже не было — они отправились работать на поле. Я побрел к кухне.

Кухарка невзлюбила меня с первого взгляда. Иначе как падалью не называла. Впрочем, никакой особой пользы от меня поначалу и не было. В мои обязанности входило снабжение кухни водой из протекающего в дальнем конце двора довольно глубокого ручья, сверху прикрытого деревянными щитами от мусора, мытье посуды и чистка котлов. Раньше всю эту работу выполняла одна из рабынь, но ей подошло время рожать и ее отправили в деревню. Там она и останется, пока ребенку не исполнится пять лет и его не приспособят к какой-нибудь работе. Гуда справлялась много лучше меня — об этом я не однажды слышал и от кухарки и от ее помощниц. Оно и понятно — в первые дни мне не под силу было даже ведро воды поднять, не говоря о котлах, которые следовало отскребать от гари.

Время шло, я окреп. Хуже всего было с подчинением — я никак не мог смириться со своим зависимым положением и грубостью обращения. За первые три месяца рабства меня дважды подвергли наказанию за непокорность и нерадивость.

Не люблю об этом вспоминать — снова болит располосованная спина, хотя те шрамы давно зарубцевались. Наказание для рабов в усадьбе было одно — сначала плеть, потом колодки. Палачом был один из старых рабов, на вид ему было лет 60, но рука ни силы, ни твердости не утратила. Он был совершенно равнодушен к воплям и мольбам тех, кого наказывали. Мне велели раздеться, затем привязали руки в изголовье поставленной в наклон скамьи. Я услышал свист рассекаемого кнутом воздуха и на спину обрушился удар. Несмотря на всю мою решимость, промолчать я не смог, громко вскрикнул от боли, затем мои крики стали непрерывны, после седьмого удара я потерял сознание, мне на голову вылили ведро холодной воды и продолжили экзекуцию. Раб должен прочувствовать все — мне не давали уйти в небытие весь следующий день, проведенный в колодках. Спина болела, еще большие мучения доставляла невозможность ни выпрямить спину, ни упасть на колени. Солнце обжигало располосованную кожу, а воды мне не давали, кроме той, что стекала по лицу, когда меня обливали после потери сознания. Я сорвал голос, умоляя о пощаде. Когда на закате меня освободили от колодок, я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. До утра я пролежал там, где рухнул.

После этого урока я старался исполнять все приказы сразу. Мной могли помыкать все свободные, всех я должен был называть господами. Но избежать второго наказания мне не удалось, слишком неуклюж я был, слишком нерасторопен.

Второй раз отличался от первого еще большей жестокостью — мне не просто располосовали спину, раны еще и присыпали солью. Боль была невыносимая, мне казалось, что я схожу от нее с ума. К счастью, вылитые на меня два ведра воды (я снова терял сознание) смыли почти всю соль. Той ночью я даже смог доползти до своего лежака.

Рабы меня сторонились, не заговаривали со мной — я был чужаком, говорил с сильным акцентом. Все они были местными — светловолосыми, светлоглазыми, рослыми. Большинство родились рабами. На их фоне выделялись только двое ...  Читать дальше →

Показать комментарии (27)

Последние рассказы автора

наверх