Марк

Страница: 1 из 4

— Ты? — спросил он из комнаты, когда я вошел и запер за собой дверь.

— Я, — с трудом стягивая потяжелевшие от грязи и воды сапоги, ответил я.

Он промолчал, а затем вышел в тесную прихожую и встал у двери, скрестив руки на груди.

— Как ты?

— Нормально, — отмахнулся я, хотя это было не совсем правдой — я все еще ощущал слабость.

— Зря ты относишься к этому так легкомысленно, — он вздохнул.

— Все действительно в порядке, — я встал и улыбнулся, преодолевая приступ головокружения.

— Ага, в порядке, — его губы тронула саркастическая улыбка. Он заметил, как я побледнел.

— И что ты предлагаешь? — прищурился я. — Кто будет это делать, если не я? Ты ведь тоже не в том состоянии...

— Сань, — он посмотрел на меня печально, — отлежаться бы тебе несколько дней...

— Марик, ты прекрасно знаешь, что этих нескольких дней у нас нет, — возразил я. — Если мы не поторопимся...

Я умолк и отвел глаза.

Он тоже молчал.

— Идем ужинать, — сказал он через несколько минут, развернувшись к двери в комнату.

— Сейчас, только ставни закрою и руки вымою, — кивнул я.

Это уже стало определенным ритуалом...

С того дня, как он нашел меня, всего израненного и с горячкой, прошло уже больше месяца.

Он тоже был ранен и заражен, но у него в подвале был огромный склад маринованных овощей, поэтому мы до сих пор живы и не похожи на тех, кто бродит снаружи. Марк говорит, что маринад действует только на ранних стадиях заражения — он проверял на своих родственниках. Сначала на бабушке, которая, собственно, и оставила ему этот почти неисчерпаемый запас «лекарств», потом на матери и уж потом на себе. Бабушку и мать он собственноручно хоронил потом в огороде. Перед смертью мать его сильно искусала — бабушка держалась до последнего. Именно благодаря ей и довольно длительной ее жизни с вирусом Марк и решил, что все дело в консервах — мать терпеть не могла маринованные овощи.

Я стал его последним экспериментальным образцом — он нашел меня сразу после нападения, принес сюда и сначала поил маринадом с ложечки, потом заставлял выпивать по стакану в день, потом еще и закусывать огурцами или помидорами...

Сейчас мы с ним вдвоем съедали двухлитровую банку овощей в день, хотя и этого было не достаточно — вечером ближе к закату и утром перед рассветом я испытывал непреодолимый голод и желание вырваться из этого дома. Но нежные объятия Марка, его легкие покусывания, поглаживания и поцелуи, его прикосновения и ласки самых чувствительных участков моего тела, заставляли меня забыть о голоде.

Наверное, это тоже одно из проявлений заболевания — Марк утверждает, что подобных наклонностей у него никогда не было. Он говорит, что пока мать и бабушка были живы, пока он держал их в сарае на улице, иногда слышал оттуда недвусмысленные звуки, совсем не похожие на чавканье. Я так думаю, что мать напала на него не столько с желанием съесть, сколько с желанием оттрахать. Но об этом я уже никогда не узнаю — Марик не любит вспоминать тот день. Да и мне не очень интересно.

Я еще раз подергал засовы и петли на ставнях, на двери, придвинул поближе тяжелый окованный железом сундук, еще раз проверил, заряжено ли ружье. Конечно, если зараженным удастся сломать ставни или двери, ружье не поможет, зато с его помощью мы сможем застрелиться и избежать участи тех скитающихся в поисках мяса...

Я вошел в комнату и проверил ставни на окнах и здесь. Марк уже сидел за низким круглым столом, на котором из всей посуды была только наполовину пустая банка с маринованными огурцами.

— Садись, будем ужинать, — сказал он.

— Угу, — ответил я, сел на стул напротив него и засунул руку в банку.

— Долго еще осталось? — спросил он, наблюдая, как я морщился, пока жевал свой огурец.

— Дня три, — ответил я, запив свой ужин маринадом из той же банки. — Почва дальше становится каменистой, копать все сложнее. Я думал спуститься ниже, но там, видимо, водоносный слой. Видел, какой я грязный пришел?

Он кивнул.

— Может, давай я все-таки помогу тебе завтра?

Я вздрогнул. Марик, кроме всего прочего, астматик. У него аллергия на пыльцу и на пыль...

Когда я пришел в себя, первое, что я увидел, был его приступ. И я, крепкий здоровый мужик, для которого слово страх, это нечто из далекого-далекого детства, тогда очень испугался. За него испугался. Испугался, что если он умрет, я останусь совсем один в этом мире, где, казалось, больше нет никого, кроме этих полуживых зараженных. И самое гадкое, я никак не мог ему помочь. Я был настолько слаб, что даже говорить не мог, не говоря о том, чтобы встать и сделать эти два шага, что разделяли нас тогда.

Он сам справился с приступом, поднялся, пошатываясь, подошел к кровати и лег рядом со мной, все еще тяжело дыша и обливаясь потом. Я с трудом поднял руку, чтобы ему было удобнее лежать, а он обнял мои плечи, уткнулся лицом в шею и так и затих. Я всю ночь боялся пошевелиться, вздохнуть, даже моргнуть, чтобы не потревожить его, а к утру почувствовал, как его член упирался мне в живот. Он тогда раскрыл глаза, и они так странно блеснули в темноте, что мне стало не по себе. Но Марк лишь крепче сжал мои плечи и впился губами в мои губы. Я не успел закрыть рот, не успел отстраниться и побоялся расстроить его — сильные эмоции тоже могут вызвать приступ астмы. Поэтому я позволил ему исследовать языком мой рот, а руками и ногами — спину и ягодицы. Но сам ничего не делал.

А он распалялся все больше — его поцелуи становились все более жадными, он нетерпеливо двигал бедрами и терся членом о мой живот. И, в конце концов, его усилия не пропали даром. Я тоже начал возбуждаться и стал отвечать на его движения и прикосновения. Почувствовав это, Марк развязал завязки на моих штанах и расстегнул свои джинсы.

Прикосновение его горячей кожи к моему разгоряченному паху привело к окончательному оттоку крови от большой головы к малой — я развернул его к себе спиной, немного подготовил его заднюю дырочку пальцами (при этом он сладострастно постанывал), а затем одним толчком вогнал свой разбуженный стержень в него по самые яйца. Он взвизгнул, как щенок, получивший пинка, но вместо того, чтобы отползти от меня, прижался еще плотнее и стал подмахивать бедрами.

Я все еще плохо владел своим телом, но, кажется, мой контроль и не требовался — он двигался сам, насаживаясь все глубже и все сильнее сжимая мой член. Для одновременной разрядки нам потребовалось около получаса. За это время его визги и крики превратились в стоны наслаждения. Я и сам уже начал постанывать и порыкивать и даже пытался двигать бедрами ему навстречу, но мои жалкие толчки не шли ни в какое сравнение с его плавными, но сильными движениями.

Как я уже сказал, мы кончили одновременно и тут же уснули. Я даже не стал выходить из него. А утром я почувствовал себя намного лучше.

Марк поил меня маринадом, а по ночам позволял себя трахать. Точнее, не так — это я позволял себе его трахать, он же в буквальном смысле запрыгивал на меня. Поначалу я проклинал себя за это — он ведь совсем мальчишка, ему еще и двадцати нет, а мне уже скоро тридцать. Я знал женщин, у меня их было много, я даже был женат, правда, недолго. А он? Что он видел, кроме больниц да бабушки с матерью? Вполне вероятно, что секс со мной для него был первым. По какой дорожке он пойдет, когда мы отсюда выберемся?

Почему-то у меня не возникало никаких сомнений в том, что мы выберемся. А когда я впервые после встречи с Марком вышел во двор, я заметил интересную закономерность — зараженные ходили не везде. По сути, они ходили только по нашей стороне улицы. Я тогда не понял, с чем это было связано. Но именно это и привело меня к дикой мысли вырыть под улицей тоннель и перейти по нему на ту сторону. Тогда это казалось несложной задачей — каких-то десять метров тоннеля, если начать рыть прямо от изгороди. Потолок можно укреплять бревнами, сложенными аккуратной поленницей позади летнего душа. Но ...

 Читать дальше →
Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх