Постоянство памяти

Страница: 3 из 4

Нет, он не был преисполнен ко мне ненависти. Просто он очень хорошо знал, что мне это нравится. Что я, то извиваясь от ударов, то поскуливая от удовольствия, буду безмерно ему благодарен за такую возможность. Он знал, что никакие шрамы никогда не испугают меня, что никакие увечья мне не страшны, и я пойду за ним так далеко, насколько это вообще возможно. Боль, унижение и радость экстаза были неотделимы в моём сознании, и он пользовался этим, виртуозно изобретая новые пытки. Кем мне только не пришлось быть и кого только не обслуживать по его приказу. Один удар стека — и я послушен, одно слово — и я кидаюсь выполнять. Возможно, тебе даже было бы странно вообразить меня — меня, твоего мужчину, что был ради тебя готов на многое, и который слова грубого не сказал в твоём присутствии, — на коленях, с ошейником, на цепи, жалобно умоляющего: «Простите меня, Хозяин, я недостойная грязная тварь, я приму любое от Вас наказание». Последним моим наказанием было изгнание. Я отказался исполнять приказ, что для моего Хозяина было в новинку. Он почти никогда не слышал от меня «Нет», разве только в самом начале моего пути. Но я отказался. Ибо то общество, в которое он привёл меня, было мне глубоко отвратительно. Его партнёры по бизнесу... Даже сейчас мурашки бегут по спине, когда вспоминаю об этом. И о чём он только думал, выставив меня в качестве развлечения на их корпоратив? Я не смог совладать с собой, и затем самые долгие полчаса моей жизни просто рыдал в его колени, умоляя меня пощадить за то, что я, свинья такая, испортил его планы. Он не простил. Подвесил, взял кнут, и... Выбил из меня желание жить. Приставил ко мне медсестру, что лечила мои раны, игнорировал меня полностью, даже если я находился рядом, меня словно бы и не было, а затем выбросил на улицу.

Видишь, как я испорчен на самом деле? Прогнил до основания, удовлетворяя чужую похоть. С ними всё было не так, знаешь, всё по-другому. Хлёсткие удары, приказы молчать или, что тяжелее — не прикасаться к себе, я — в коленнопреклонённой позе, перед теми, кто проникал мне в самое горло, крепко держа за волосы. Кровь и горячий пот стекали по моей спине — это те, другие, плетьми ласкали, впивались, царапались, и боль, смешанная с моим возбуждением, заставляла меня биться в судорогах. Под ними — ими всеми. О, их было так много, что я не вёл счёта. Мужчин, женщин. Цепей, ударов и лезвий. И моего страдания, безусловно, тоже было много. Я уважал моего Хозяина, если не любил его, и я позволял ему всё. И иногда — чуть больше. Это был не обычный секс, это было форменное издевательство. Без стоп-слова, без нежности, любви и ласки, он истязал меня, как ему вздумается. Не буду лгать — какой в этом смысл? — я всегда ждал этого мига, когда он подойдёт, отстегнёт меня, дав мне иллюзию свободы, и скажет «Пойдём». Меня привезут к таким же, как он, но я определённо буду поводом для его гордости — не видывал мир ещё более падшего, чем я, для которого жажда плоти была почти что религией, чем-то, перед чем стоило пасть ниц. И мои боги — Верхние, в чьих руках билась моя хрупкая жизнь, были исполнены жестокой милости. Как сладко было целовать их ступни, что ступали по грешной земле. Слышать их стоны и одобрения, их мимолётную похвалу. Я встречался с Хозяином взглядом, и он кивал мне, улыбнувшись уголками губ, принимая ласки от кого-то ещё — такого же, как я, жреца культа плоти. И боли. Ибо без боли вкус совсем был не тот.

О, как же хорошо, что ты не знаешь, как тяжело слезть с этой иглы человеку, что отдал этому почти семь лет своей жизни. Я пытался вернуться под полог моих богов, искренне пытался — но тщетно, всё остальное казалось мне какой-то дикой игрой, чем-то ненастоящим, неправильным, таким, что я больше не видел смысла продолжать. Наверное, я искал такого, как мой Хозяин. Но второго такого быть не могло.

Ты — жестокий, конечно, но жестокий совершенно иным образом. Ты калечил не моё тело, а сразу в лоскуты бесполезного тряпья превращал моё сердце. После моих телесных истязаний я стал крайне душевно уязвим, и я действительно терпеть не мог редкость наших встреч, что не имели никакой регулярности. Я так хотел быть с тобой, я тянулся к тебе, а ты лишь улыбался мне и шептал, что это невозможно, и я — распластанный на кровати, спиной к тебе, мокрый вдрызг, не смел тебе возражать, но к моему долгому и красочному оргазму примешивалась горечь моих одиноких слёз. Вот в чём было различие моего прошлого от настоящего — Хозяину я принадлежал. А тебе принадлежать не мог. Ты всячески отвергал эту мою потребность.

Зато компенсировал всё своей неуёмной страстью. Границы стирались, и тлела любая морально-нравственная основа, когда мы оказывались рядом. Яркие, летние улицы Петербурга не знали скрытнее и экстремальнее любовников, чем мы. Крыши, дворы, улицы, проспекты... Ты прижимал меня к каменным стенам, забирался под одежду, и, чувствуя одни твои руки, я уже сходил с ума. А когда ты плавно опускался на колени, я и слова вымолвить не мог, закрыв глаза, и отдавшись на твою милость. Боже, как же ты свысока смотрел на тех, кто, временами, нас заставал. Какой же взгляд — надменный, вожделеющий, ты демонстративно целовал меня, наблюдая за ними чёрными глазами, и мало кто смел нам что-то сказать. Я даже не помню, говорил ли кто нам что-нибудь, и, наверное, это не так важно. Важнее было то, как ты брал меня — порывисто и грубо, и на моей спине оставались ссадины от камня, а губы ныли от твоих хищных поцелуев... Ты так добавлял отметин к моей картографии белесых рубцов, но оставлял мелкие, почти незначительные, следы. Гораздо глубже ты проникал в мою душу, гораздо откровеннее, чем все наши с тобой публичные проделки, был акт овладевания ею, ты обнажал её перед собой, рассматривал, вглядывался, дотрагивался руками, знал так, как не знал никто. Ты вошёл и в моё вдохновение, и я, обнимая тебя крепче, чтобы быть устойчивее, помогая тебе, отвечая всем своим телом, кидал взгляд наверх, и запечатлевал игру света над крышами в своей памяти, а потом, дома, один, переносил её на холст. Вкус твоей кожи, твой горячий шёпот, солоноватая сладость на языке — я уже не мог до конца понять, где кончаюсь я и начинаешься ты, я растворялся в тебе, скулил, доходя в очередной раз до пика, уткнувшись в твою шею и пытаясь быть не таким громким, как хотелось. Под покровами белых ночей мы скрывались ещё меньше, чем днём, и остывший от летней жары город своим теплом укрывал нас, укутывал, защищал.

Я пытался описать свои ощущения, выразить их. Карандашами водил по акварельной бумаге — бездумный, опустошённый, пока ты мирно спал рядом. Меня отвлекал изгиб твоего бедра, мерное дыхание, твои возможные сны. Что могло сниться таким, как ты — ненасытным детям порока? Хотя, о чём я говорю, чернее меня сложно быть, я ведь уже никогда не отмоюсь от сажи моего прошлого. Ты отвлекал меня своим присутствием в моей жизни, внутри души, во мне. Без твоих чёрных глаз и поцелуев я уже не представлял своего существования. И меня это пугало. Ты любил мою квартиру на Лиговском, немного дальше от тебя, в полуразрушенном домишке, под чердаком, пропахшую масляными красками. Любил мои холсты, и часто просил нарисовать тебя. Но я этого не делал. Никогда. Боялся навредить твоему совершенству, испортить его одним неверным мазком кисти. Я боялся никогда не закончить твой портрет, и поэтому никогда его не начинал. Ты всегда любил играть с моими кистями, отмоченными в растворителе. Их жёстковатая щетина приятно щекотала мои бёдра, мои соски, мои губы... Когда ты приходил — я был твоим холстом, и ты рисовал на мне линии, круги, полосы — всё, что приходило в твою голову, и затем любовался на разноцветные разводы, что смывались под душем, оттирал меня от масла, впивался в меня поцелуями, и часто под этим душем мы проводили больше времени, чем в самой постели. Ты очень любил воду, наверное, потому и жил в Петербурге, где одна вода — что с неба, что под ногами, и я не противился этой твоей любви, и поэтому исправно ездил с тобой на залив, ходил вдоль Невы, и, конечно, целовался ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх