Развела дурочку. Часть 5

  1. Развела дурочку. Часть 1
  2. Развела дурочку. Часть 2
  3. Развела дурочку. Часть 3
  4. Развела дурочку. Часть 4
  5. Развела дурочку. Часть 5

Страница: 3 из 4

смотреть, как ее грудь под расстегнутой синей формой быстро, невпопад ритму их сплетенных ног поднимается и опускается. — Ну вот сегодня. Они же послушные такие. Физра — это ж доминирование. Согнали их в одну каморку, а они там суетятся, стягивают с себя всё, пытаются в лифчиках-трусиках делать независимый вид, потом бегают, прыгают за каким-то хером через эту бандуру, их отпускают, обратно лифчики-трусики... Я не знаю, что я с ними хочу. Я хочу себе таких. Такие живые куклы, для которых охуенно важно, что ты с ними играешь.

Какой другой взгляд на ту же раздевалку. Как я правильно выбрала.

— Найдется что с ними делать. Мы спустимся с гор и медленно покроем все стадо.

— Бля, девочка Аня. — Теряха запрокинула голову, отставила руки назад и стала толкать бедрами сильнее. — Трется пиздой и рассказывает анекдоты. Оставь себе прыщи, они делают тебя личностью.

— Блядевочка Аня. — Анекдоты и каламбуры; этот как будто опоздал на общее собрание. — Я не очень охуела тем же ртом тебя в шею целовать? Вот, прошу разрешения.

Могла бы совсем охуеть и не в шею, но зачем убеждаться в том, что Теряха целоваться не умеет. И вообще это коварство, учитывая, что будет дальше.

— Ань, если ты это сделаешь еще и молча, я... бля, придумай от меня себе хороших слов, короче.

Где в шею, там и в грудь. От половозрелой особи слышу. Синее физкультурное, пожалуй, нафиг. Ой, Теряхины плечики — лесбиянство почище ее животика. Только вот на полном скаку, как выяснилось, не особенно-то понежничаешь. Вообще заниматься этой косоугольной, кобыльей любовью оказалось на первый раз сложнее, чем Анюта себе представляла, но когда она оторвалась наконец от Теряхиных заостренных сосков и стала опять жать снизу, Теряха уже как будто пообвыклась и начала возвращать себе свое обычное главенство. Теперь казалось, будто это и не сама Анюта затеяла, а начавшееся с того шлепка по трусикам теперь достигает горячего, мокрого, пульсирующего финала. Анюта прилегла на локти, — едва хватало места, волосы свесились с края стола вниз, но так стало гораздо удобнее; можно было совсем раздвинуть ноги и уже ни за что не отвечать. Теряха опять забралась как-то верхом, чуть ли не подскакивала, — Анюта не только пугалась собственных слишком громких стонов, но и опасалась, что останутся синяки. Непотребнейшее хлюпанье женского о женское, мохнатому о голенькое, и с какой-то словно щенячьей радостью трясшиеся Теряхины груди — все это совершенно порнографически противоречило ее изящной фигуре и сладко-томному выражению на лице, делавшему ее красивее.

Мы две миловидные, остроумные и смелые девчонки; мы грязно ебемся, немного вспотели и все еще друг друга ненавидим; у одной из нас прыщи, а у другой комплексы, но вместе мы почему-то так охуительны, что даже жалко прятаться. Такова, как говорил кто-то, реальность ситуации.

И теперь, когда не беспокоило больше то, как неуклюже девочка Аня, при ее-то коварных замыслах, трется пиздой (киской!!), она радовалась, что у Теряхи — после той судороги в ступне, после этого оргазма от одного сидения на Анютином личике — впервые за вечер что-то даже получается. И Анюта поймала ту мысль, ту нужную картинку внутри, с которой любой секс становился обещанием того самого-самого, что когда-нибудь у нее случится с мужчиной мечты, после чего уже спокойно можно будет рожать детей, варить борщ, ругаться из-за штор и заводить любовников, просто чтоб были. И иногда любовниц.

Она думала о том, что здесь и сейчас, на этом столе, на ней, начинает у Теряхи появляться та приятная женская ловкость во владении собственным телом, которой Анюта могла уже, нарываясь на «шлюху», похвастаться — и все правильные, уверенные, греховно-гладкие движения бедер, которые Теряха в жизни совершит, на девочке ли, под мальчиком, об собственную руку под мечты о чем-то уже хорошо знакомом ей, — будут восходить, прослеживаться назад к тому, что она делает прямо сейчас. Еще скорее злобно, чем похотливо — но что-то уже пробивается, как-то девочка Ира уже немного развращена, и было бы неплохо отпустить ее в Москву умеющей что-то большее, чем...

Чем хватать за грудь, видя, что ты кончаешь. Больно, сука, хватать, сука, сука завравшаяся беспомощная, влюблюсь — все равно буду ненавидеть. Каждая помойная кошка тоже богиня, если присмотреться. Нахрена, сука, я тогда присмотрелась? Я же почти боюсь делать то, что сейчас должна буду. Еще уйдешь.

Теряха, верная себе, продолжала грубо надавливать бедрами, не обращая никакого внимания на то, что Анюта пыталась отдышаться, вяло тянулась обнять, немного морщилась — уже слишком много ощущений, хочу на ручки, прежде чем за всё тебе отомщу.

— Ир, отпусти, я щас сдохну, — попросила Анюта страстным голосом.

— Твой был каприз. Ладно, иди три сиськами доску, — сказала Теряха, слезая.

Это уже не казалось Анюте стремным извратом после откровений о раздевалке и живых куклах. Даже стало понятно, как она это видит: раз Анюта прыгала через козла, как в хлам удоминированная древняя кретинка, то теперь и для Теряхи должна сделать что-нибудь тупое и телесное. Логика из разряда «надела мини-юбку — спровоцировала», но ладно, сейчас это правильно подействует, надо перестать нервничать и немного разозлиться. Все хорошо придумано. Все правильно сделано. Осталась легкая часть.

Как-то даже неприятнее самого процесса оказалось то, что с доски ничего особенно не стиралось — почерк мистера Федоренко только бледнел, оседая на примятой груди меловой пылью. Теряха пристроилась сзади, притянула к себе Анютины бедра (тереть стало еще неудобнее) и мокро-мохнато чесалась о ягодицу, отчего и Анютино желание, потихоньку бледневшее, как эти английские слова на доске, стало опять подбираться.

— Мешаешь, — певуче-привередливо сказала Анюта.

— Нравишься, — холодно мурлыкнула Теряха,

— Поцелуй, — сказала Анюта, хмыкнув.

— Умойся.

Гигиена forever. У раковины с холодной водой, где смачивали тряпку для доски, пришлось встать в совсем приглашающей позе, и Теряха, опять возникшая сзади, дочесалась наконец до своего второго оргазма, кружа бедрами и задевая иногда нежное. Анюта старалась не обращать внимания, смыла холодной водой с лица Теряхино предыдущее, фыркая и вздрагивая, прополоскала рот («астартиновая шлюха» — как давно это было, будто прошлой осенью). Надо бы и грудь отмыть от английских слов, но холодной что-то не тянет. Теряха на этот раз не стала ее ни за что хватать, даже не шлепнула потом по заднице (может быть, она и это считает «тупым мещанством»); кажется, она тоже на самом деле пресытилась, а это у нее что-то вроде курильщицкой жадности: всё до конца, до фильтра, зажигая один оргазм от другого. Жизнь ты прогуливаешь, а не физру.

С какой-то прытью, отдающей смущением, Теряха оказалась уже в джинсах и лифчике, пока Анюта стояла у вороха своей одежды на парте, неуверенная, к чему приступать.

— Трусы хоть надень, — сказала Теряха. — Для романтики. И вот еще надень, чего мелом пачкаться, — она бросила Анюте свой синий физкультурный верх. — Мне уже не понадобится.

— Совсем никогда? А зачеты?

— А, да. Ну хули, приду в бикини.

Синее было маловато, и Анюта застегнула молнию только до середины. Она была очень осторожна. Вышло ласково, длинными движениями, словно они до этого долго, робко держались за ручки на скамеечке. Надеюсь, она хоть это раньше делала, подумала Анюта, потому что такого даже Теряха не заслужила — холодным языком, с как бы полустертым привкусом ее самой, когда первый поцелуй у всех, наверно, совсем не то, что представлялось.

— Придумала от меня хорошие слова? — прошептала Теряха.

— Н-не-а.

— Я тогда еще подумаю. — Теряха выскользнула из объятий и опять принялась расторопничать — достала какой-то флакон из рюкзака и набрызгала на свои физкультурные штаны. Запахло горьковатой больничной чистотой. Елки-палки, она этим собирается протирать федоренковский стол — да, мы на него текли как ...  Читать дальше →

Показать комментарии (13)

Последние рассказы автора

наверх