Красная толстовка

Страница: 3 из 4

секс в своей жизни, а потом всю ночь лежит без сна. Это ужасно, стыдно и достойно порицания.

Костику не хочется об этом вспоминать — он так сильно ревнует, что оставляет на сжатых до боли ладонях следы от ногтей. Вместо этого он начинает представлять себя на месте Жеки. Это еще стыднее, но Костику нравится думать, как они со Стасом — голые, потные, — сжимают друг друга в объятиях, больше похожих на клинч, царапают коротко стриженными ногтями, надавливают пальцами до синяков, стонут и вскрикивают, и трахаются так, как будто это — их последний раз, как дикие звери, как бесконечно влюбленные люди, которым нечего терять.

Костик сгорает от желания и очень, очень сильно ненавидит Стаса.

* * *

Не то, чтобы Карсавина не называли пидором... Называли. И даже чаще, чем ему хотелось бы. Это не было связано с его сексуальной ориентацией — просто иногда он вел себя как человек, не имеющий ни малейшего представления о моральных принципах и их роли в формировании человеческого общества. Короче, вел себя как пидарас.

Что касается ориентации — Стас ничего себе не запрещал.

По средам и пятницам он трахался с Захаром — если тот был в городе и не торчал на затянувшихся переговорах. Иногда он заключал договора прямо из спальни — и закрывал микрофон, прижимая мобильник к плечу, когда Стас обхватывал губами налившийся член и любопытно щекотал уздечку кончиком языка. К чести Захара стоит отметить, что он ни разу не сорвал переговоры из-за того, что его отвлекали глубоким минетом.

С Жекой они трахались без расписания — тогда, когда Стас ухитрялся его завалить, стаскивая брендовые шмотки с его потрясающей задницы. У Жеки было лицо фотомодели, тело фотомодели и финансы фотомодели (причем весьма успешной), и никто, включая самого Жеку, не мог взять в толк, что он забыл в боксерской секции.

Под настроение Стас ночевал у Маши и Даши — сестер Клишиных со своего родного факультета. Девчонки не были близняшками, но их трепетное взаимопонимание, любовь к оральным ласкам и склонность к безумным, бесцеремонным, граничащим с оргиями загулам обеспечили Стасу немало приятных минут.

Были в его жизни и другие барышни — тихони и скромницы, горячие штучки и истеричные стервы, умницы-красавицы с юрфака и феминистки с медицинского... но ни одна девчонка не смогла бы разбить ему бровь.

Возможно, Захар был не так уж неправ, когда пошутил про любовь. Замкнутый и молчаливый Костик был вещью в себе — его хотелось раздеть, стянуть с него этот дурацкий шарф и... и все, на этом романтический порыв исчерпывался. Дальше его хотелось опустить на колени, чтобы просто и безыскусно выебать в рот. Вряд ли парень умеет сосать — да и к черту, захочет — научится. Он был такой неловкий, непонятный и красиво-некрасивый, что его хотелось либо разложить и поиметь на бетонном полу, либо ударить об стену лицом и бить до тех пор, пока его неправильные странные черты не станут сплошной окровавленной раной.

Захар проснулся, будто прочитав чужие мысли, и молча пнул Карсавина ногой.

* * *

... его размеренно трахают ртом, жаркими влажными губами, и Костик стонет как сука, комкая простыни, сжимая бедрами чужую голову. У Стаса мягкий язык и короткие светлые волоски на загривке; он подстригается в паху, и каждая линия его тела — секс как он есть, от блядских ямочек на ягодицах до идеально сметанных стоп, от ложбинки позвоночника до жесткой двухдневной щетины на подбородке и щеках. Стас ворчит и заставляет Костю развести колени, крепко хватает за щиколотки и насаживается ртом. Он знает, что делает, и каждая родинка на его чертовом теле, каждый сантиметр его чертовой кожи стоят того, чтобы продать за них кусочек своей никчемной души.

Когда Костик кончает — он просыпается, и в трусах у него липко и мокро, а сердце, нарушая все законы анатомии, колотится между ключицами и кадыком.

На часах — 4:00.

Костик снова лежит, и у него от напряжения зудит между лопаток. Тридцать секунд — одно воспоминание, — и у Лодных стояк, как у половины голливудских режиссеров на Анджелину Джоли; сам Костик думает, что самое время подрочить на Брэда Пита.

... но он не по мальчикам. Главное — почаще себе это повторять; а сейчас нужно перевернуться на бок и поспать еще пару часов.

К сожалению, Костик не может заснуть — на часах уже 04: 35, и если он хочет в половину шестого быть в спортзале — ему нужно поторапливаться. Он уже восемь дней приходил туда каждое утро, не пропуская ни дня; если Стас запретил ему появляться там раньше шести, значит, в это время он бывает в зале.

До сегодняшнего дня это казалось враньем, но Лодных знал — это случится именно сегодня. Он повторял это каждое утро — «именно сегодня». Именно сегодня Стас придет в спортзал и они... наверное, поговорят. Или Стас разобьет ему нос. Или... неважно.

Главное — это случится сегодня, а не когда-нибудь еще.

Когда Костик зашел в раздевалку и увидел скомканную красную толстовку — он был готов станцевать благодарственный танец. Бога нет, но какие-то высшие силы дали ему зеленый свет.

Зеленый свет и красную толстовку.

* * *

Когда Костик зашел в тренировочный зал, Стас брал на грудь двадцатикилограммовый олимпийский гриф. Он делал не первый заход — светлые волосы на лбу слиплись от пота, крепкие плечи лоснились, но ритм дыхания был как у киборга — ровный и без намека на усталость. Стас завершил упражнение, взяв передышку (пятьдесят одна секунда — Лодных стоял и считал), после чего, так и не обернувшись к Костику, перешел к фронтальному приседу.

Он не мог не заметить чужого присутствия. На тренировках казалось, что у Стаса не пять чувств, а пятнадцать — стоило Лодных появиться, как его узнавали спиной, безупречным звериным чутьем, оборачивались и через весь зал салютовали перчаткой.

Стас заметил его и сейчас, но даже ухом не повел. Косте было сложно на него смотреть — упражнения со штангой так похабно выглядели в его исполнении, будто Карсавин с кем-то трахался, а не тренировался. То, что Стас считал «одеждой по размеру», было тонюсенькой майкой на два размера меньше положенного. Она обтекала каждую линию спины и плеч, облегала ровные ключицы и шесть кубиков пресса — восемь, когда Стас наклонялся вперед. Он был как огромная хищная кошка, как тигр-каннибал, который порвет на куски, сожрет и не подавится.

Костик занервничал и отступил к двери.

— Опоздал, — громко сказал Карсавин, закончив подход с приседаниями и развернувшись к жданно-нежданному гостю.

Костик сглотнул, переступив по полу мягкими кроссовками. Прежде чем ломануться в зал, он взял себя в руки и сумел переодеться; даже волосы собрал — неаккуратные, криво остриженные ниже уха, а после душа завивающиеся на концах, теперь они были завязаны в короткий хвостик.

— Тебе нравится Жека? — спросил Стас.

Костик дернулся. О чем бы он не собирался говорить с Карсавиным, это точно не касалось Жеки.

— Мне нравится, — признался Стас. — И недавно я разбил ему губы и сколол резец. Наложили два шва.

Костик молчал.

— Как думаешь, — продолжил Стас, — что я сделаю с тобой, если ты мне понравишься?

— А я тебе...

— Нет.

Костик ощутил себя тарелкой, которую вынули из холодильника и опустили в кипяток.

— Все очень просто, чувак, — сказал Стас. — Если человек тебе нравится — ты трахаешься с ним, чтобы доставить себе удовольствие.

Костику показалось, что он улавливает мысль.

— Если человек тебя бесит — ты трахаешься с ним, чтобы его унизить. Или дерешься с ним по этой же причине.

Стас хмыкнул и прошел мимо Кости, захлопнув дверь в зал. Качнул головой в сторону пустого утреннего ринга.

— Разогрей меня.

Он не одел перчатки — просто пролез под канатами, выбрав пружинистую и нетипично низкую, не подходящую для своего роста стойку. Костик узнал ее — как правило, он сам так дрался.

— Давай, — Стас хохотнул и поманил его к себе. Бинты у него были красные, как ...  Читать дальше →

Показать комментарии (30)

Последние рассказы автора

наверх