Нику любят девчонки. История первая: С зеркалом

  1. Нику любят девчонки. История первая: С зеркалом
  2. Нику любят девчонки. История вторая: Слабая доля

Страница: 4 из 5

мне другую руку поперек живота, притянула к себе, куснула за ухо и юркнула рукой под резинку. Это было совсем не как мои нежные пальчики, даже немного больно, и я заскулила: «пожалуйста, осторожней», а Наташа сказала:

— Не пищи, я тебе обещала: оставлю в целости и невинности. Я же не мальчик, чтобы не знать, где у тебя что.

Я переглянулась с собой в зеркале и, начиная уже вся трепетать и расплываться от удовольствия под натиском Наташиных пальцев, особенно сладко прониклась своим беззащитным положением. Не то чтоб я боялась лишиться девственности, я ведь уже пробовала и расстроилась, когда не вышло, но теперь самым важным в мире было понимание, что Наташе вообще ничего не мешает запустить пальцы глубже, причинить боль, одним движением вывести в женщины, но она этого не делает, потому что не хочет, бережет свою живую игрушку. А вот мне ее нагло мохнатая писька внушает страх, и это уже не Наташины проблемы. Как хорошо греться и обжигаться о чужое настойчивое желание.

Я боялась и от этого возбуждалась сильнее. Я думала, что сейчас же, не отходя от зеркала, должна буду исполнить свои оральные обязанности, но нас спугнули вернувшиеся родители, и я осталась даже без оргазма от Наташиной руки. Я второпях надела Наташину фиолетовую майку, спохватилась, запаниковала и вообще не могла вспомнить, где оставила свою. Думала, что сейчас все с нами станет ясно, особенно учитывая мой разгоряченный вид.

— Мам, теть Тань, вот Ника считает, что ей вообще не идет фиолетовое, а мне кажется, вполне, — сказала Наташа как ни в чем не бывало. — Она сопротивлялась, но я ее все-таки заставила померить. Неплохо ведь, а?

Так с порога и зашел разговор о моих голубых глазах и их сочетаемости с разными цветами. Никто не заметил, сколько восхищения и благодарности было в этих голубых глазах; Наташа прямо-таки действительно повела себя как мой парень, не растерялась, устранила на ходу последствия моей оплошности.

«Ночью, в полтретьего, иди в ванную», — тихо сказала я ей на ходу. Я не так блестяще соображаю. Конечно, если бы я забралась к ней в комнату, или она ко мне, мы бы наделали вдвое меньше шума. А потом можно было бы полежать вместе. Ну и потом, я перетрусила и потому назвала такое глухое время. Теперь полночи не спать из-за этого. А вообще по-умному надо было, конечно, дотерпеть до завтра, но это Наташе, я думаю, было бы еще обидней, чем мне.

Наташа, впрочем, даже не кивнула. Я не поняла, расслышала ли она вообще — или, может быть, сочла это дурацкой идеей, не стоящей даже ответа. Весь вечер я провела в неопределенности, мямлила, когда меня о чем-нибудь спрашивали, пыталась украдкой поймать Наташин взгляд — без толку. Внутри все ныло от недоласканности, Наташина майка была мне немного велика и спадала с плеч, постоянно напоминая о ее руках, о том, как я была вся в ее власти, и в довершение никуда не делся страх перед тем, что будет ночью. Страх этот сделался совсем холодным и неприятным оттого, какой нерасторопной дурочкой я себя чувствовала. Иногда я почти совсем забываю, что я прелесть.

Переодевшись в пижамку и улегшись на диван, я сделала то, чего не делала никогда раньше: потеребила себя пальцами, а потом облизала их. От этого стало только хуже. Мне хотелось быть, мягко говоря, приятней на вкус. Мне было бы стыдно самой принимать куннилингус. Это было бы как разоблаченный обман, как отрицание всех моих сладких соблазнов. Мое тайное место нужно затем, чтобы заманивать туда мужское напряжение, скользить и чуть сжимать, делая сладко-невыносимо нам обоим; ну или как сегодня — чтобы парень или девчонка могли играть с моим телом, учащать мое дыхание, заставлять дергаться и постанывать, отнимать у меня волю простыми движениями пальцев — я устала, в конце концов, отдаваться зеркалу. А вот Наташина писька, конечно, такой и должна быть на вкус. Но мне от этого проще не становилось.

Меня одолевали мысли о девочках с Наташиных картинок. О тех, что должны были олицетворять меня. Я воображала себя на их месте, еще более красивую и невинную на вид, и все-таки закрадывалось сомнение, что я, как выразилась Наташа, выйду сухой. Есть все-таки в этом что-то унизительное и ужасное, не может тут дело быть в одном физическом удовольствии, и Наташа этого особо не скрывает. Вдруг я не смогу после этого смотреть на себя в зеркало? Я как-то слишком хорошо представляла себе чувство, которое может начать меня преследовать. Этакий гложущий вредный голос: «вот зачем ты это сделала, Ника? Была такая чистая, такая, что вот прямо боишься дышать на тебя, само совершенство, только любоваться и томиться от несбыточности. А ты взяла и все это отдала, и кому? первой же девке, которая тебя к этому склонила. Нахально. Грубо. Она получила свое и теперь только смеется над тобой, что бы тебе ни говорила. Для нее то, как ты к себе относишься, — повод тебя презирать и перевоспитывать. И ей удалось. Между тобой и зеркалом все кончено. И не оправдаешься даже, что тебе понравилось, — кого ты хочешь обмануть? Хуже всего, что ты ведь действительно хочешь кого-то обмануть. Думаешь, что это с непривычки, что надо с кем-то еще попробовать, и будет как надо. С этого и начинают катиться по наклонной, Ника. Лучше сразу убей эту нежность к себе, чем таскать ее с собой раненную. А то в итоге ты сама начнешь сниматься в порно. Обычно на это идут ради денег, но ты — ради того, чтобы тобой и твоим позором любовалось как можно больше людей. Тоже карьера, раз уж фигуристки из тебя не вышло».

Но потом я вспоминала, как на меня смотрела Наташа, перебирала в уме каждое ее слово и понимала, что она действительно без ума от меня. Естественно, что она при этом думает о себе и немного меня ненавидит. Она же не я. Ей же тоже хочется, чтобы ей восхищались. И несколько минут с пойманной и послушной Никой, глядящей снизу вверх, ничего в этом не изменят. Наоборот, это будет небывалое и неповторимое счастье, которое она будет вспоминать всю жизнь и вздыхать.

А потом опять заводился вредный голос. А потом опять наоборот. И так почти до двух ночи.

Но на какой-то раз я вдруг подумала: слышь, вредный голос, я, кажется, знаю, что ты такое. Понятное дело, ты эхо вечного родительского занудства, но ты и еще кое-что. Я тебя подцепила от того растекающегося пятна на животе. Пошла в постель с неудачником, это заразно. Тут я даже перебила себя мысленно: а за что ты, собственно, так мальчика? У него это тоже был первый раз. Ему всю жизнь компостировали мозги еще и тем, что нельзя быть слабаком и так далее. Он ждал, что ты его будешь строго оценивать, думал, что худшее уже случилось и ничего теперь не исправить. Ему просто неоткуда было догадаться, что, черт побери, даже сказать что-нибудь вроде «теперь ты моя сучка, лежи так, пока не высохнешь» было бы лучше, чем скиснуть и извиняться. Это же все игра. Ясно же, что Ника Широковских ничьей сучкой быть не может. Она прекраснее целого табуна принцесс. Она такая одна, и с ней надо забыть, что есть где-то в мире еще девчонки. И она тупо сильнее тех, кто в себе сомневается — какого бы они ни были пола. Так что нафиг зеркало и тебя нафиг, вредный голос. Я всё делаю правильно.

В общем, если до этого я отчасти надеялась, что Наташа уснула и проспит — а если нет, то, может быть, стоит самой сделать вид, что уснула — то после двух я была уже в приподнятом настроении. Хорошо на самом деле провести пару недель вдали от зеркала. Я слишком зацикливаюсь на своей внешности. В душе у меня тоже замечательные вещи. Я сложно устроена. И тонко чувствую людей.

Все это резко оборвалось от тихого звука двери в полтретьего. О-о, как сразу вернулся весь страх, как меня чуть ли не заколотило, словно это не Наташа была в коридоре, а привидение. И чего это я? Впрочем, это был уже чистый страх потому, что страшно. Никаких мутных мыслей, я просто лежала в оцепенении, и только в 2:34 — на всю жизнь запомнила эти светящиеся угловатые цифры, они похожи на какую-то команду, три-четыре! — слезла с дивана и на цыпочках, еле дыша, направилась ...  Читать дальше →

Показать комментарии (17)

Последние рассказы автора

наверх