Золото и платина (новая редакция)

Страница: 2 из 4

В городах разучились видеть в людях людей. А я вижу твою чистую душу, твой талант. Ты талантлива? Что ты умеешь?

— Да так... ничего особо не умею... — бормотала Лиля.

— Не хочешь — не говори. Попробую угадать: ты... умеешь рисовать? Ты художница? Я угадал, да? Это видно по твоим глазам. Расскажи мне о себе.

Лиля не знала, как и почему, но пристальные Сережины глаза вытягивали из нее фразу за фразой, и она подробно рассказывала ему о жизни в деревне. Ее рассказ всасывался в его взгляд, будто туда дул сквозняк.

— Как я тебя понимаю, — говорил ей Сережа. — Как же хорошо, что мы встретились. Нет-нет, я ни на что не претендую, просто... Знаешь, я ведь одинок. В этом огромном бездушном городе, закованном в камень... Я не жалуюсь, просто мне показалось, что я встретил родственную душу. Не знаю, зачем я все это тебе рассказываю. Я вообще очень замкнутый человек. Не помню, когда и говорил с кем-то по душам... Я уже и не помню, есть ли она у меня — душа. Чувствую себя холодным, как камень, в который закована Нева. Смотри, какая холодная, — он взял ее руку своей ледяной, как сосулька, рукой. — Не знаю, что со мной делается. Я еще никому такого не говорил. Может быть, ты сможешь меня согреть...

Лиля смятенно смотрела на него.

Она не могла понять, как это возможно: Сережа говорил с ней от силы десять минут, но ей казалось, что нет человека ближе и родней. Ей казалось, что она знает его давно, очень давно, что это она с ним говорила, когда рассказывала свои тайны кому-то, кого не умела назвать, — а сейчас случилось чудо, и она встретила его, и он одинок и несчастен...

Волнение душило ее. Сжав ледяную руку, Лиля молчала, не зная, что говорить. Потом встала, подошла к Сереже и осторожно коснулась рукой его головы...

Лиля не знала, как это произошло, но через пять минут она жарко целовала Сережу в синие щеки и в шею. Она уже была голой по пояс, и ее трогательные грудки кололи воздух сосками, острыми, как земляника.

Сережа тыкался холодным носом в ее тело, в плечи с веснушками, в набухшие землянички, поддевая их языком, терся колючими щеками о нежную сметану Лилиных грудей, а Лиля целовала его в затылок. Потом он взял в рот одну земляничку и стал ласкать Лилины бедра, освобождая их от шортов.

Лиля закрыла глаза и плакала от блаженства, которое расперло ее горючим спазмом. Сережа был весь холодный, холодный и одинокий, и ей хотелось окутать его своим теплом, впустить в себя и там обогреть, вынянчить, как младенца, чтобы растопить лед, не пускавший ее в одинокую Сережину душу...

— Боже, как мне хорошо, — бормотал Сережа, высасывая ей сосок. — Как хорошо... тепло... Лилечка, родная...

Холодная, как рыба, рука залезла ей между ног, и Лиля сжала ее бедрами, чтобы вобрать в себя и там согреть. На ней уже не было шортов, она была голой и свободной — и могла окутать собой Сережу сверху донизу, завернуть его в себя, чтобы выжечь его теплом, саднящим в сердце, как заноза. Лихорадочно раздевая его (хотелось только голым к голому, и никак иначе), Лиля мусолила губами раздетые места, как кошка, лижущая котенка, и наконец, когда на Сереже не осталось ни тряпочки, влезла на него, обвила руками и ногами, как лианами, прижалась-прилипла к телу, вмазываясь теплой женской влагой в волосатый живот...

Сергей целовал ее в губы и в нос. Потом ловко подложил под себя и заработал бедрами. Закрыв глаза, чтобы не расплескать чудо, соткавшееся внутри, Лиля следила, как в нее туго, с болью влезает твердое и холодное, и вначале испугалась, но тут же и обрадовалась, и сделалась мягкой и рыхлой, что оно вошло поглубже, и Лиля могла бы вобрать вовнутрь Сережу и окутать его, как теплое облако. Он был уже в ней, почти весь в ней, сверху донизу, и она всасывала его в себя, кусая губы от боли и радуясь этой боли. Было очень больно, прямо до слез, но она знала, что так будет, потому что это обязательно должно быть больно — когда в тебя влезает другой, и ты становишься живой грелкой.

Боль пульсировала в ней, переходя в тепло, долгожданное тепло, и Лиля радовалась этому теплу так, как умела только она, и только в сне, когда радость рвется из тебя сквозь нервы и шкуру, и ты сияешь ею, как настоящее солнце. Задыхаясь, она целовала Сережу, вымазывая его слюной и слезами, топила его в поцелуях и в тепле, разгоравшемся в ней. Тепло набухло, расперло ее до предела — и хлынуло в Сережу, раздирая Лилю невыносимо блаженной болью...

— Эй, молодежь! — кто-то дергал ручку двери. — У вас там все хорошо? Санкт-Петербург! Через двадцать минут прибываем.

Лиля смотрела стеклянными глазами в потолок, пытаясь сообразить, какой такой Петербург, и кому что от нее надо.

***

В Петербурге у нее наступила странная, неописуемая жизнь, которой она меньше всего ждала.

Лиля жила у Сережи. Он сразу отвел ее к себе, и там они снова, снова и снова слеплялись в комок пульсирующего тепла, чтобы Лиля снова взорвалась и пропитала им Сережу, у которого были уже совсем не такие холодные руки и нос. А главное — Сережа был не так одинок, и Лиля дарила ему счастье, которого у нее было много, очень много — полная душа и полное тело.

Вначале было больно, потом боль уходила, и очень скоро осталось одно счастье и тепло, и нежность, и единство с Сережей. Ни о чем больше она не могла думать. Ее вещи с рисунками так и валялись в коридоре. Про Академию Художеств она не вспомнила ни разу. Время от времени у нее появлялось странное, томительное чувство, что все это сон, и она вот-вот проснется; но появлялся Сережа, и Лиля чувствовала всей душой, что он — единственная ее реальность, ее жизнь и смысл.

Он все о ней знал, понимал ее с полувзгляда, и она тоже понимала его с полувзгляда — ей даже не приходилось ни о чем говорить. С ней никогда раньше такого не было, и Лиля изумлялась этому чуду — что ее понимают без слов, одними глазами и телом.

Было странно, что она не могла нарисовать его. Она много раз пыталась, и не одиножды пыхтела от радости, видя, как точно и живо выходит — но стоило появиться Сереже, и она видела, что на бумаге совершенно другой человек. Это было странно, она не понимала этого, но, в конечном счете, все было чепухой в сравнении с ее счастьем.

Единственное, что мучило Лилю — сны. Каждую ночь ей снились немыслимо подробные и развратные кошмары. Они изматывали ее, и Лиля просыпалась со болью во всем теле, будто она не спала, а работала всю ночь. Только близость с любимым отгоняла тень кошмаров, оставлявших свои следы где-то в глубинах памяти.

Однажды ей приснилось, что они пришли в какую-то роскошно обставленную комнату, и там были много девушек и парней. Две девушки сразу начали ее ласкать — с двух сторон одновременно, руками, губами и языками. Лилю никогда не ласкали девушки, она даже никогда не думала об этом, и это было так чудовищно странно и стыдно, что ей очень хотелось проснуться, и она старалась из всех сил, но у нее ничего не получалось. Девушки разделись, раздели ее, ласкали ей грудь и подмышки, и это было неописуемо приятно, и оттого вдвойне стыдно и странно. Самым странным было чувство, что она испытывает острое и жестокое наслаждение без всякого смысла. Какой смысл может быть в наслаждении, Лиля не понимала, тем более во сне, но чувство было очень сильным, и от него шел мятный холодок. Одна из девушек мучила ей соски, ставшие от ласк сладкими болючими ранами, другая лизала ее между ног, и Лиля истекла ей в рот леденящим наслаждением, которого не хотела.

Это было ужасно, и оттого вдвойне сладко — кончить против воли, вопреки желанию и усилию, когда оргазм сильнее тебя и ломает тело и душу, как смерть...

Потом ее, оглушенную и беспомощную, ебал незнакомый парень, а она лежала, смотрела на голые ноги, стоявшие там и здесь, и думала — «меня ебут... « Вначале она даже не чувствовала члена, и только потом поняла, что тугой ком, сосущий в ней наслаждение, как вампир — и есть член, и что она подмахивает ему, чтобы тот проник в сердцевину, где наслаждение ...  Читать дальше →

Показать комментарии (27)

Последние рассказы автора

наверх