Золото и платина (новая редакция)

Страница: 3 из 4

обильней и слаще всего. Парень ебал ее жестоко и жадно, выставив раком, и шлепал по голому заду, как кобылу. Свесив голову, Лиля мотылялась туда-сюда и подвывала от удовольствия, сжигавшего ей тело. Краем глаз она видела Сережу, насевшего на одну из девушек. То, что он был здесь, почему-то не удивило ее...

В другой раз ей приснилось, как ее привели в какой-то зал, где было много, много обнаженных тел — так много, что зал горел отсветами разгоряченных спин и задниц. Она уже была голой, и ее втолкнули в это живое месиво, как в море, и Лиля закричала, потому что ее сразу всосал водоворот тел, ухватив за руки-ноги, и она увязла в нем, беспомощная и напуганная до смерти.

Ее уже лизали несколько языков, мяли несколько рук, и Лиля вдруг ощутила единый ток наслаждения, двигавшего оргией. Оно было темным и кипучим, как бред, и Лиля, сколько могла, сопротивлялась ему, — но похоть все равно входила в нее, распирая потроха... Вскоре Лилино тело отплясало свой змеиный танец, извиваясь в оргазме, первом из многих за этот сон.

Бешено хотелось прикосновений, и Лиля совала себя всем сразу, насаживаясь горящей вагиной на руки и рты. Ее хватали за грудь, но было мало, мучительно мало, и она корчилась, полная бесплодной похоти, и тыкалась лицом в задницы, члены и промежности. Их надо было сосать и лизать, и она лизала, растратив всю слюну, и не знала, какое лицо у девушки, которая вмазалась липкой щелью ей в губы, или у парней, ебущих Лилю сзади в обе дырки. Она не могла защититься от них — ее промежность была открыта членам, долбящим тело, как дятлы. Лиля не знала, сколько их побывало в ней.

На нее насели два мужика, и она корчилась, как на костре, пригвожденная двумя колами, которые рвали и жмакали ей внутренности, размазывая их в кашу. Новые оргазмы драли ее на клочки, кровоточащие сладкой испариной, и Лиля умерла бы, но ей не дали, зверски отшлепав по щекам и грудям, и потом ебли, ебли, ебли до звона в ушах, когда в ней не осталось даже похоти, только выкрученное и отжатое до сухого жмыха тело...

***

Однажды случилась беда.

Лиля ждала ее, хоть не знала и не понимала, что и откуда. Слишком долго все было хорошо. «Долго» — Лиля не знала, сколько это. Три, четыре, пять дней, неделя или месяц, — она потеряла счет времени, и ей казалось, что она живет с Сережей вечно.

Сны отнимали ее силы. Ослабевшая Лиля чуяла беду, как зверь, и старалась прочувствовать каждую секунду с Сережей, каждый миг его присутствия и внимания. Ее едва хватало, чтобы вставать с постели. Лиля передвигалась, держась за стены, и не различала, где шум из окна, а где звенит у нее в ушах. Она чуяла конец, но не ожидала, что он придет так странно...

Она плохо помнила и плохо понимала, что происходит. Сереженька говорил ей, что им предстоит большое путешествие, и Лиля слушала, окутывая его своими ласками... когда вдруг в комнате с ними возник кто-то третий.

У него было знакомое рассказы о сексе лицо, и Лиля вспомнила, что когда-то, сто лет назад видела его в поезде. Он смеялся над ней; он враг, и он как-то вошел через закрытую дверь (верная деревенской привычке, Лиля сама проверяла все замки).

Сереженька что-то кричал ему на незнакомом языке; тот отвечал, наступая, и Лиля видела, как ее любимый отползает в угол кровати.

В комнате мерцал голубой туман. Она хотела защитить Сереженьку, но у нее совсем не было сил. Любимый громко говорил что-то, чего она не понимала, — а враг обхватил Лилю, как куклу, и потащил прочь.

Лиля надрывала горло в крике, видя под собой черную пустоту, усеянную мириадами огней, и ледяной ветер рвал ей рот и легкие...

Враг влетел с ней в окно и швырнул в кровать.

— Неееет!... — кричала Лиля, не слыша своего крика, будто ей залепили уши.

Она не ощутила рук, вплывших в нее, как в сгусток тумана. Ужас и отвращение сдавили ей легкие, и она отвалилась куда-то в никуда, в синюю тьму, густую и вязкую, как вакса.

***

Трудно сказать, что это было — обморок, сон или бред. Лиля ничего не думала и не понимала, но видела каким-то глубинным зрением, как тьма разжижается, отходя в стороны, и все пределы заливает молочный свет, чистый и безвкусный, как вода.

... Свет отвердел и опредметился. Перед Лилиными глазами очертилась белобрысая физиономия.

Она озабоченно вглядывалась в нее.

— Ну? Неужели очнулась?

Лиля застонала.

В ней не было ни одной, прямо-таки ни единой мысли, кроме ошметков тьмы, висящих где-то на краю ума.

— А... где Сереженька? — спросила она.

— Какой еще Сереженька? Ааа, это, наверно, он так тебе назвался? Скорей всего, в тюрьме. Или в предварительном.

— В тюрьме?!..

Лиля напряженно всматривалась в белобрысую голову, пытаясь вспомнить, чем она ее так пугала.

— Ну да. Послушай, ты что, вообще ничего не помнишь?

Минутой спустя Лиля жадно ела, подобравшись в кровати. Она была зверски голодна, до звона в ушах.

— Он пичкал тебя какой-то психотропной хренью. Ты была под мухой, и он водил тебя на оргии.

— На оргии?..

В памяти возникли отсветы голых спин и задниц. Лиля перестала жевать.

— Подожди... То были сны! То мне все снилось...

— Ага, сны!... Тебя видели там. Собственно, как я нашел тебя, по-твоему? Звено за звеном — и вышел на этого, как ты говоришь, Сереженьку... Не переживай, ладно? Считай, это была не ты. Это было твое тело, а в нем — ширка-дурка вместо твоей души...

— Кто ты?

— Я? Как ни банально, меня зовут Ваней. Ванюша Царев. Помнишь, мы виделись в поезде? Я перепутал купе и встретил тебя.

В памяти вдруг ожила белобрысая голова и слезища, которую нельзя было подпустить к глазам...

— Помню. Ты смеялся надо мной. Почему?

— Я? Смеялся?!... Я просто подумал, что это у тебя такой мэйк. Я фотограф, и сам снимаю рыженьких, как ты, понимаешь? Это сейчас попсовый тренд. Веснушки иногда визажисты рисуют, но больше в фотошопе, конечно... Так круто, как у тебя, я еще никогда не видел, и решил, что ты едешь в мэйке на фотосет. Издержки профессии, так сказать. Как раз за день до того я снимал двух таких рыженьких... А почему тебя это так огорчило?

В памяти, как по волшебству, включились летящие снежки и вопли «рябая!...»

— Думаешь, приятно, когда смеются над твоим уродством?

— Уродством?! Постой, ты о чем?

Пока Лиля ела третью порцию (уже не жадно, а просто с аппетитом), Ваня терпеливо разъяснял ей, что в разных местах считаются красивыми разные вещи, и здесь, в Питере, она не уродина, а красавица из красавиц.

Лиля недоверчиво слушала его, хрустя соленым огурцом.

— Думаешь, почему этот Сережа, или как его, — почему он запал на тебя? Почему слух шел по... по всяким теневым клубам, короче, — что в Питере объявилось такое чудо? «Рыжее Золотко» — так тебя звали. Не помнишь? И хорошо, что не помнишь, не надо тебе это помнить... На тебя в очереди записывались. Думаешь, как я вышел на тебя?

— Подожди, — Лиля даже подпрыгнула. — Я вспомнила кое-что. Ты был в поезде, и Сережа там был. Вы встречались с ним.

— Встречались? В поезде? — Ваня нахмурился, но тут же улыбнулся. — Не помню.

— Как это? Вы еще говорили на каком-то таком языке... таком странном...

— Ну, это исключено, — Ваня улыбался во все тридцать два. — Я, окромя родного русского и не менее родного инглыша, не шпрехаю ни на каких дёйчах.

— Нет, не английский и не немецкий...

— Это был дуркоширский. Или ширкодурский. Серьезно, — Ваня подсел ближе к ней. — Тебя хрен знает сколько накачивали всякой дуркой. Понимаешь?

— Но это же было раньше...

— Ну и что? Дурка запросто может давать глюки и на воспоминания. Я, конечно, не спец...

— И с Сережей мы... Я не помню, чтобы он давал мне что-то в поезде, перед тем, как мы... Я вообще не помню, чтобы он хоть что-нибудь мне давал.

— Конечно, не помнишь! Удивительно ...  Читать дальше →

Показать комментарии (27)

Последние рассказы автора

наверх