Невинная душа. Часть 3

  1. Невинная душа. Часть 1
  2. Невинная душа. Часть 2
  3. Невинная душа. Часть 3
  4. Невинная душа. Часть 4: Окончание

Страница: 5 из 8

— Ничего ты не знаешь. Я тоже не знала ничего, молодая была и глупая, я поведаю тебе сейчас, а потом ты скажешь, сможешь ли отпустить мне грехи мои.

рассказ Устиницы.

Мне тогда совсем немного было лет. Жила я далече отсюда, да на Руси все места друг на друга похожи, так что вроде этой деревеньки моя и была. Жил злой человек у нас в деревне. Он ворожбой занимался, знахарством разным: и зелья варил, и духов поганых почитал, хоть для виду и иконы в доме держал и в церковь сельскую наведывался, а все ж одно веры православной не имел. Пришло ему время умирать, вот как мне сейчас, да только по его роду не принимали душу его. Тело его уж мертво было, а душа, как в клетке зловонной запертая, все металась. Всё потому что никому не передал он свое колдовское умение, а без этого уйти на покой нельзя. Однако кто ж захочет черноту в сердце пустить добровольно.

Вот и решил человек тот обманом и хитростью всучить свое лихо. Пришла к нему как-то в ночи девка красная, спелая, такая, что все мужики в деревне засматривались. Пришла значит и говорит, что прогневала Параскеву-Пятницу, что беда ей грозит. Ведьмак сразу и смекнул, что случай ему представился. Не знал он, что за дух на самом деле приходил к девице, да только сообразил бросить в печь дурман-траву, чтобы гостью расслабить и красотой ее блуд свой ублажить, а потом всучил дурехе деревенской щепку от дерева священного, вместе со знаниями магическими.

Так колдуны и делают — дают душе невинной предмет какой, заговоренный, а с ним и учение свое злое. Еже ли не избавиться от этой вещи, то станешь сама ведьмой, на шабаш летать будешь, да с чертями блудить. Так народ и говорит. Только все это не так просто.

Я ведь не знала никаких хитростей, взяла щепу эту треклятую и пошла к духу женскому, к которому меня ведьмак направил. А он неспроста к ней послал, потому что давно ей служил, и темные дела для нее делал. Захотел, чтобы я вместо него прислужницей Мокоши стала.

Пришла я к ней, поклонилась, принялась за семью свою просить, чтобы не губила нас бедных за глупость мою, обещала больше не работать в ночи пятничной. Она мне в ответ корить начала и бедой грозить. Только призналась я ей, что не работала веретеном тем, а срамную свою плоть ублажала, потому как ненасытна тогда я была на удовольствия греховные. Тут переменилась богиня.

Подошла ко мне и обняла нежно, да не так как подружек обнимают, а бесстыдно. Губы ее жаркие целуют меня, а руки уж между ножек мне запустились и озорничают так непристойно, так желанно. «Так ли гладила себя?» — спрашивает, а у меня голова кругом идет. Убежать хочется, да только огонь внутри разгорелся, такая красивая она, нежная вся, а пахнет как, словно цветы лилейные полевые, руки ее шаловливые бутончик мой так приятно мнут. Нет никакой силы сопротивляться. Да что там сопротивляться: губы мои мерзкие уж сами ее целуют, и язык ее в мой рот затягивают, чтобы сладкий вкус почувствовать.

Уложила она меня на траву мягкую и одежду всю спустила. Мне бы срам свой прикрыть, но я слышу похвалу ее, какие сисечки у меня наполненные, да какая кожа шелковистая. Разомлела совсем, раздвинула бесстыже все прелести свои и ладошкой поглаживаю самою себя. Хоть и не знала тогда, как это с бабой другой делать, но по наитию все само собой вершилось. Как себя ублажала раньше, так и ее голубила.

Прильнула богиня к моей писечке сластолюбивыми устами своими черешневыми, а та уж вся сочится, так от желания взмокла. А уж как язычок ее тугой блудливый в самую щелку мне пролез, так я аж взвыла. Слезы из глаз текут, дышать нечем и в ушах все звенит, словно гром меня оглушил, а я одно молю ее не прекращать, да побыстрее меня облизывать. Так умильно мне стало, так сахарно, что я совсем разум потеряла. Глажу ее плечи нежные, волосы шелковистые перебираю, слова ей ласковые шепчу, а она знай свое дело обрабатывает мою срамоту, и так зайдет и так, и кусает слегка и сосет устами жадными и пальчиком помогает. Я ведь и представить себе тогда не могла, что такое сотворить можно.

Известное дело разрешилась я от таких ласк умильных, так что мочалка моя аж соком девичьим брызнула прямо в лицо ей. А Мокоши это все ни почем, одно слизывает нектар, да нахваливает, какая медовая я на вкус.

— Как, — говорит, — любо ли тебе с бабой это делать?

— Ой, как любо, — отвечаю, — уж так меня Захарий своей елдой приятно отделал, а с твоим язычком, да руками проказливыми сравниться не может.

Стала она мне твердить, что по нраву я ей, что любовь у меня огнем внутри неспроста пылает, а по дару божьему, и надобно мне много этой любви другим дарить, огнем согревающим делиться. Повелела богиня никогда от услады не отказываться, что с мужиками, что с девицами.

На эти слова возмутилась я.

— Как же так, матушка, ведь написано в писании святом грех это, негоже блуду придаваться? Не сжег ли Господь Гоморру за деяния такие.

Засмеялась она и спрашивает:

— А чего же ты тогда ножки свои бесстыжие передо мной раздвинула, да еще и просила сильнее сосать персик твой.

Смеется она звонко, а сама всё груди мои мнет, сосочки затвердевшие поглаживает. Ладошки у нее такие мягкие и чуткие, словно ветерок касается или как дождик теплый льется. Никак их убрать мочи нет.

— Не знаю, — отвечаю, — красивая ты, матушка, никак мне не устоят перед соблазном твоим, вот и сейчас дыньки мои мнешь, а по мне мурашки от того бегают. Видать грешная я, связалась с тобой силой нечистой.

— Ты что ж за демона меня считаешь? — воскликнула

— Не знаю я, да только такой похоти сладостной настоящая Параскева не сподобилась бы. Видано ли дело с девицей таким заниматься. Хоть и нравиться мне это жуть как, но понимаю, что погубила я душу свою через плоть слабую.

Наклонилась ко мне Мокошь близко-близко, так что дыхание ее почувствовала, поцеловала в губы как родную и рассказала историю свою.

история Мокоши.

Твоя правда, Устиница, не Параскева я. Это народ меня от незнания так величает, потому что не помнит обмана совершенного, злодеяния содеянного, забыл кровь свою родную. Была я девкой вроде тебя, не помню уж когда, и как все было, Род триединый не дает помнить то, что до смерти твоей было, если пересек черту — прошлое оставляешь.

Умерла я как видно еще не старой и пребывала во мраке первородном, потому как не было в том мире еще никакой сущности, да только перевернули всё сродственники мои. Поставили они деревянную статую мою для воспоминаний и разложили под ней вещи памятные, чтобы меня не забывать после смерти. Они и не знали, что тем меня вернули в предел родной, ибо пока помнит хоть единый человек о тебе, душа твоя не перейдет.

Мне самой грустно стало от горести моих родных, и решила я им помочь, чтобы не пропали без меня. В тот год засуха стояла великая, и урожай погибал весь. Так я собрала тучи небесные и пролила влагу живую над полями своими, зеленью их покрывая. Подивились все соседи, что после того как поставили идола моего, чудо такое свершилось, и захотели тоже себе благо призвать — сделали еще больше мой образ и дары принесли какие у них были. Так и началась моя жизнь богини, за влагу почитаемую. Как мать родная за девками русскими приглядывала, оберегала их, с парнями сводила, дом обустраивала, да потом при родах помогала, ну бывало, что и наказывала неумеху вроде тебя, что прядет не в срок, только по-доброму, по-родительски.

Со временем узнала я других покровителей земли русской и Велеса и Дажьбога и Стрибога и других. Чем больше людей наши имена поминали, тем сильнее мы становились, могущественнее и уже не простыми духами ходили по свету, а богами всевластными.

Потом прознала я, что и у других племен есть боги свои. Бродила как-то по крайним деревням своим, навещала мирянок и увидела духа красоты неописуемой, черноокую, стройную, с косами густыми длинными, с именем нежным — Умай. Повздорили мы по началу, ибо оказалось, что она, тем же самым, что и я, заведует у соседей наших, которые на Волге-реке ...

 Читать дальше →
Показать комментарии (5)

Последние рассказы автора

наверх