Penis captivus

Страница: 1 из 2

«Известно, что оргазм не принадлежит ни к одному из органов чувств, но когда оргазм есть, он затмевает собой все остальные чувства» (Пол Джоанидис «Библия секса»)

«Это твой не входит, а мой входит, смотри Пятачок: входит и выходит, входит и выходит»

...В дверь постучали.

«Заходите», — Коротицкий встал из-за стола. Вошла соседка, держа за руку сынишку. Всхлипывая и упираясь, мальчишка тянулся за матерью, пряча за спиной левую руку.

«Что случилось, Аграфена?».

«Да вот, палец проколол», — она подтолкнула сына, и тот заревел в голос, обливаясь слезами.

«Чем?».

«Цепь проверял на велике. Подставил палец, его и затянуло на звёздочку, вот», — и она потянула левую руку мальчонки, приговаривая: «Давай сынок, пусть доктор посмотрит».

Коротицкий, наклонившись к мальчику и поддерживая его руку, стал разматывать бинт с проступавшей кровью. Ребёнок дрожал, едва сдерживая рыдания.

Ранка, с уже запёкшейся кровью, на последней фаланге указательного пальца — была сквозной, но косточка была цела.

«Так, так, так... ихм, сейчас...», — и Коротицкий, повернувшись к буфету и открыв дверцу, достал флакончик с перекисью водорода, бинт и ножницы. Мальчишка видел только ножницы, в его глазёнках метался страх.

Улыбаясь и словно не замечая напряжения ребёнка, Коротицкий взглянул на Аграфену и, покачав головой, сказал: «Придётся отрезать».
Пацан закатился в истерике.

«Алексей Иванович!», — укоризненно глядя на доктора, женщина гладила голову и плечи, вжавшегося в неё мальчишки.

Поняв, что переиграл, Коротицкий демонстративно, со стуком положил ножницы на стол, присел и, показывая бинт, сказал: «Мне нужно отрезать кусочек бинта, чтобы обработать ранку». Выпрямившись и, отрезав от бинта небольшой лоскуток, смочил его перекисью водорода и спросил: «Егорка, ты в садик ходишь, или ты уже большой?».

«Я... в первый... класс пойду, я... уже большой», — всхлипывая и вздрагивая, мальчишка чуть-чуть отодвинулся от матери.

«Ну, давай палец», — протирая ранку и видя, как кривятся губы ребёнка, добавил: «терпи казак, атаманом станешь».

Забинтовав палец, тронул Егорку за плечо и сказал: «Ну, всё казак; можешь седлать своего скакуна, только палец ему в рот больше не клади», — улыбнулся и, обращаясь к женщине, спросил: «У кого будет учиться, у Валентины Петровны или Натальи Васильевны?».

«Нет, классной будет Клавдия Николаевна», — ответила Аграфена.

«Пигуль?» — Коротицкий улыбнулся и его взгляд ушёл куда-то сквозь стену.

«Спасибо, Алексей Иванович, мы пойдём».

«Что? А, да да», — и, выйдя во двор, проводил до калитки.

***

Она проснулась от ругани и стонов, доносившихся из кухни и, сжавшись в комок, спряталась под одеяло.

«Ккуррва... нна, прроститутка... нна», — выкрики сопровождались глухими ударами.

Вздрагивая от этих страшных звуков, девочка встала с кровати и вышла из комнаты.

Мать, опираясь о пол, пыталась встать, а отец остервенело бил её сложенными в замок руками по спине и голове. Захватив волосы матери и, намотав на кулак, наотмашь, ударил в лицо. Охнув, и, закрыв лицо руками, она свалилась на пол. Отец пинал её, стараясь попасть в живот и в пах.

Завизжав, девочка бросилась на отца и, упёршись в него руками, стала отталкивать от матери. Он толкнул ее, и она упала, стукнувшись о ступеньку спиной и головой об дверь. Перед глазами поплыли круги, но она, преодолевая боль, встала и снова набросилась на отца. Оставив жену, он стал бить и пинать дочь. Теряя сознание, девочка услышала: «Поддай этой сучке, чтоб не лезла... «.

Она пришла в себя и, дрожа от холода, села на полу. В спальне горел свет, слышалось шарканье и смех. Из приоткрытой двери полоска света пролегла по полу до стены.

Клавдия встала и, подойдя к двери, заглянула в щель; голая, с распущенными волосами, мать, сидела верхом на голом отце, а он бегал кругами по комнате на четвереньках. Мать хохотала и взвизгивала, когда он резко останавливался и разворачивался.

...

«Сейчас я начну считать до трёх. При счёте три ты услышишь негромкий хлопок», — Коротицкий легонько хлопнул ладонями перед лицом Клавдии: «и проснёшься с ощущением бодрости, силы, хорошего самочувствия! Когда ты проснёшься, ты забудешь всё, что происходило с тобой в ходе сеанса. Очень хорошо! Итак, я начинаю считать! Один! Твои мышцы, Клавдия, начинают наливаться силой!», — Коротицкий провёл ладонями по плечам женщины: «Ты сильная, умная, уверенная в себе женщина! Тебе всё по силам. Очень хорошо! Два! Твоя голова ясная, светлая! Голова лёгкая, безболезненная!», — Коротицкий коснулся головы женщины ладонью с лёгким, выдёргивающим вверх, движением: «итак, при счёте три ты услышишь негромкий хлопок и проснёшься с ощущением бодрости, силы, здоровья и происходящих в тебе конструктивных изменений! Итак, я говорю «Три!», — Коротицкий хлопнул ладонями.

Клавдия открыла глаза.

***

— Толяааа.

— Ты чё орёшь? — Кошайкин выглянул из-за шкафа — Наверху он. Цепь полетела на транспортёре. Чё хотела?

Кошайкин знал, чё хотела Любка. Любка знала, что Кошайкин знает.

«Ну и пусть». — Скажи, что я заходила.

— Иди, не до тебя. У нас план — и вернулся к шкафу.

Любка вышла и, постояв минуты две, пошла к себе в весовую. Месячные закончились позавчера, матка сокращалась, и влагалище горело желанием. С Толькой она договорилась с вечера, сказав, чтобы пришёл к ней в весовую в три часа ночи. Не дождавшись, пошла сама.

Воздух, напитавшись сыростью тумана, ползущего от пруда, был противно холодным, и Любка куталась в телогрейку. На Заречной прокричал первый петух, ему отклинулся другой.

«Четыре часа» — тоскливо подумала Любка — «чёрт хромой, шёл бы уже домой свиней кормить» — и, пнув дверь, вошла в свою каморку.

Заменив лопнувшее звено и установив цепь на звёздочки, Толька спустился вниз.

— Любка не заходила?

— Всё? Можно включать?

— Да включай, дядь Петь, включай. Любка, спрашиваю не заходила?

Кошайкин закрыл дверцы электрошкафа и нажал синюю кнопку с надписью «НорияI». Подойдя к шахте нории, прислушался к работе транспортёра и, удовлетворённо кивнув, бросил: — Запускай котёл.

Толька подошёл к котлу, включил горелку и насос. Котёл, утробно, с воем загудел, стрелки манометров на приборной панели, дёрнувшись вверх и качнувшись назад, застыли, ожидая, когда поднимется давление.

— Я пойду, сына надо проведать, да свиней покормить... заходила... ты в каком классе учился, когда Степан повесился?

— В четвёртом — Толька догадывался, к чему клонит Кошайкин.

— Хороший был мужик, не пьяница, грамотный и работящий, да баба слаба на передок оказалась: таскалась со всеми подряд. И бил он её и уходил; да, видно, сердцем присох, вот и наложил на себя руки от безысходности. Тут, по весне, ты ещё с армии не пришёл, бригада шабашников летники строила. Все на неё слазили. Кто-то и наградил триппером. написано для sexytales.org Два раза лечилась. Ты ещё не хватал?

Закурив, Кошайкин вышел на улицу.

— Ладно, пойду я, через часок вернусь.

В восьмом часу утра, сдав смену и попрощавшись с напарником, Толька пошёл домой.

В каморке весовой сидела тётя Надя. Любка ушла пораньше, подоить корову.

С первыми лучами восходящего солнца согра ожила от стайки воробьёв, с чириканием и верещанием опустившихся на дорогу и наскакивающих друг на друга.

— Эй, мелюзга, ну, чё опять не поделили? — Толька остановился, едва не наступив на драчунов, испуганно фыркнувших из-под ног.

Загудел котёл, запущенный сменщиками, ритмично застучал транспортёр, и с крыши элеватора сизой тучей тяжело взлетела и, рассыпаясь в воздухе, опустилась на землю стая голубей. Через плотину на ток проехал первый нагруженный зерном самосвал. Сентябрь был на исходе, уборочная заканчивалась.

«Возьму ...

 Читать дальше →
Показать комментарии (5)

Последние рассказы автора

наверх