Перевоспитание Гермионы

Страница: 2 из 4

шло как по маслу. Она никогда не задумывалась, сколь болезненным бывает опыт неудачи, особенно если он растягивается на длительный срок. Тяжелее же всего — бессилие. Тщетные попытки найти виноватых. Конспирологические бредни...

А ведь и правда, раньше она частенько позволяла себе быть надменной, бравировать эрудированностью перед менее «талантливыми» ребятами...

«Талант? Секундочку, профессор Даблдор!... Вы сказали «талант»?! А что если это и правда был всего лишь талант, который я вдруг утратила?!»

«Такое бывает, — поддакивал я. — Всё дело в таланте.»

Я пытался по-отечески утешить её. Она не высыпалась. Мало ела. Ходила как зомби.

В конце концов она приняла моё «ненавязчивое» предложение. Я правда не уточнил, чему буду её учить, но она поклялась быть предельно лояльной мне как репетитору. Бедная девочка до того отчаялась, что утратила проницательность. Впрочем, ей простительно быть обманутой, ведь мы с профессором Снейком старше и опытнее, а она, хоть и начитана, но в том, что касается жизни, ещё очень-очень наивна.

Больше всего на свете Гермиона гордится принадлежностью к школе Гриффиндор, вовсе не знаниями как таковыми. Знания она считает производным, ведь только в кругу схожих людей можно быть тем, кто ты есть. Да и вообще быть кем-либо.

Объектом же всемерного презрения Гермионы всегда были Слизерины, особенно та их часть, которая принимает активное участие в «коррупционной схеме», — те самые девочки-студентки, которые задирают свои юбочки в угоду коррумпированным преподавателям, демонстрируя радикальное отсутствие нижнего белья. Гермиона злится, едва припоминая глупые сплетни, которые как мелкие мошки роятся в мелких умах потаскух. Назойливые перешёптывания в коридорах университета. Разговоры о том, что профессор Снейк вместе с другими преподавателями возит девочек-студенток в загородный дом, где проводятся «дополнительные пересдачи».

«Ууух! Как же я их ненавижу! — шипит Гермиона. — Если бы преподаватели воздерживались от фаворитизма! Если бы не профессор Снейк... Если бы не шалавы-слизерин!...»

***

Я много чего не рассказывал Снейку. Во всяком случае, подробностей. Да ему, кажется, и не было это нужно. Ему был важен результат. А именно — утрата авторитета, выталкивание Гермионы из привычного общественного пространства, да и просто — с глаз.

Гермиона, чувствуя ответственность за школу Гриффиндор, была готова на всё ради общего успеха, даже если о её жертве никто никогда не узнает. Её самоотверженность временами пугала меня. Временами я даже чувствовал себя паршиво...

«Хорошая, девочка... хорошая... « — приговариваю я, и через несколько мгновений чувствуя себя глуповато. На меня влажно, по-овечьи смотрят девичьи глаза. В камине теплится огонь. За окном идёт дождь. Питомец-сова своим молчанием углубляет немоту сумрачного пространства.

Я отлучаюсь в уборную, а когда возвращаюсь, у меня перехватывает дыхание. Гермиона склонилась над корзинкой с едой (мы устроили пикник прямо у меня в кабинете), стоя на четвереньках. Перед глазами мелькает образ Жасмин, в ушах коротко звучит её томный стон... Однако Жасмин смуглянка, а Гермиона радует глаз ослепительной белизной. Солнце Англии более благосклонно к местным жителям, тем более к таким, как она — худеньким и изящным девочкам-подросткам.

Гермиона, пока роется в корзинке, скрещивает ножки, закидывая одна на другую, и стоя на четвереньках, достаёт из корзинки грушу. Трусиков на ней, разумеется, нет. С невинной непосредственностью, она кусает сочную мякоть, оглядываясь на профессора Дамблдора, т. е. на меня.

Моё сознание так до конца и не оправилось от этой сцены. Весь следующий день я воскрешал её в воображении. Обдрочился словно не бессмертный джин, а сопливый юнец. Даже стыдно за себя.

«Что с вами, профессор? Вам плохо?»

Плохо ли мне? Она не поняла или делает вид? Её сознание ещё совсем невинно, так что допускаю и первый вариант. Но ведь мы провели с ней столько «занятий»... Впрочем, в вопросах кокетства она всё ещё очень неискушённая. Иногда кажется, что она не воспринимает многие из моих просьб. Если бы я её не подталкивал мы бы так и не двинулись с мёртвой точки.

— Ну же, Гермиона! — говорил я много раз. — Куда подвелась смелая и решительная девочка?..

— Это вне моей компетенции, профессор! Пожалуйста, простите меня...

— Проклятье! Разве тебе не интересно исследовать новое? Ты же зубрилка!

Этот безрезультатный диалог повторялся неоднократно, пока я, наконец, не довёл её до слёз. Это произошло в тот день, когда на моём столе лежал «Приказ об отчислении».

«Простите, профессор! — начала она тогда, — Я ни на что не гожусь!!! Прошу, не отчисляйте меня!»

Эмоционально это было не так уж и легко. Я себя, можно сказать, ненавидел. Чёртова сентиментальность. Я знал, что вечером обzзательно напьюсь со Снейком вдрабодан. И позже тот заглядывал мне в глаза: «Ты чего такой приунывший? Что-то не так с Планом? Ну же, Джинни, ответь!» Я отмахивался от него как от назойливой мухи. Перед глазами до сих пор была она — Гермиона. Густо покрасневшая, с опухшим от слёз милым личиком... Да, я повёл себя с ней жёстко. Но ведь она заслужила это. Ведь так?... Или я просто хочу оправдать себя?..

***

«Что с вами, профессор? Вам плохо?» — эта невинная фраза навечно врезается в память.

Плохо ли мне? Приглядевшись, я различаю усмешку на её лице. Меня это радует. Значит, она уже не так невинна. («Ай!» — взвизгивает она, когда я отвешиваю по бесстыдно выставленной заднице увесистый шлепок.) Радует, поскольку наш со Снейком план подразумевает большее, чем просто лишить Гермиону чести. На очереди достоинство. И уже потом, одним из финальных пунктов, — пробуждение инициативы в свете новой субъектности.

Поэтому я удовлетворением наблюдаю, как Гермиона хочет произвести на своего профессора впечатление. Я реагирую должным для себя образом. Раздаётся ещё один шлепок. Она взвизгивает.

«Ишь, распутница!» — восклицаю я.

Она, болтая ножками, хихикает, а я опускаюсь на пол и припадаю ртом к розовеющей промежности. От удовольствия коленки Гермионы разъезжаются в стороны.

***

Поддержание иллюзии, на которой держался План, было заботой Снейка. Он начислял школе Гриффиндор n-нное количество очков по мере того, как я отчитывался об «успехах» Гермионы. Той всё время казалось, что ещё чуть-чуть, и Грифиндор догонит Слизерин. Разумеется, разрыв поддерживался искуственно, и я был готов к тому, что однажды она захочет большего.

Ей лишили стипендии, но она, кажется, не восприняла это как удар. Она всегда воспринимала её скорее как формальность, свидетельство о статусе нежели как средства к существованию. Ныне же Гермиона чётко осознаёт, что «источник статуса» переместился в какое-то другое место. И под моим чутким руководством она постепенно находит своё место в новой иерархии, которую мы со Снейком любезно выстроили. Хе-хе.

***

Моя жалостливость постепенно исчезла: я больше не испытываю скверных чувств. Гермиона всё меньше напоминает хрупкое невинное создание. Педантичную зазнайку она тоже больше не напоминает, хотя бесконечные напоминания о баллах никуда не исчезли. Да, она канючит. Но теперь это что-то вроде способа упорядочить переживания, «рутинизировать» сменяющие друг друга волны стыда и удовольствия; пристыковать новый жизненный опыт к ядру личности, дабы не сойти с ума.

По привычке она щебечет гадости про Слизерин, а сама между тем вовсю исследует новую грань своей индивидуальности. («Что с вами, профессор? Вам плохо? «) И я поощряю это как могу. Как у себя в кабинете — занимаясь с ней самостоятельно, так и вне его — давая внеклассные задания, например, пофлиртовать с Гарри.

Однако, как ни странно, Ронни с Гарри не были первыми ласточками. Сначала Гермиона «добывала компромат» на преподавателей, став одной из тех самых студенток, задирающих свои юбки. Это напоминало работу под прикрытием и казалось ей ...  Читать дальше →

Показать комментарии (5)

Последние рассказы автора

наверх