Вещи, которые просто скрыть

Страница: 1 из 2

Мне во многом в жизни не повезло, но есть одна вещь, которая даже спустя годы положительно пробирает меня до дрожи. Стоит подумать, как в голове мутится, словно потоки крови устремляются от мозга в чресла. Я поклялся маме «никому никогда об этом ни слова!». У жизни много неприглядных сторон, однако не всем выпадает убедиться в этом на собственной шкуре.

Пока я был маленький, болезнь не проявлялась. Я даже посещал школьные занятия наравне со всеми детьми. Но с возрастом суставы моих ног стали расти неправильно, хромота стала слишком заметной. Проблема исправляется несколькими операциями плюс ношение различных ортопедических приспособлений из гипса и металлических деталей, с подкручиванием гаек, спицами и извечными пролежнями. Вдаваться в подробности не имеет смысла. Беспокоиться за моё здоровье также ни к чему: к настоящему моменту я практически здоров, многолетний больничный опыт не оказался напрасным.

Большая удача родиться в обеспеченной семье, где средства на существование добываются отцом, а мать имеет возможность быть домохозяйкой. В моем случае это оказалось как никогда важно, поскольку без постоянного ухода было бы трудно проводить в больницах по два-три месяца. С обычными переломами редко по стольку лежат, но мне косточки ломали под наркозом, целенаправленно (извиняюсь за подробности), делали снимки, следили, чтобы не произошло смещения. Дело крайне муторное, так что не нужно удивляться столь затянутым срокам. Люди с онкологическими заболеваниями лежат под капельницами ещё дольше.

Первые два года мы лечились в нашей областной больнице. Один раз нас направили в соседнюю область, а последние два года лечения мы ездили в платную клинику для завершающих операций. Там, конечно, было лучше всего. Многие понаслышке или по личному опыту знают об ужасах больничной повседневности. Только в столичной больнице у нас была отдельная палата на двоих. Обычно же пространство приходится делить с соседями. К обстановке быстро привыкаешь, соседи становятся друзьями, происходит обмен адресами и телефонами. Привычная практика. Потом они уезжают, на их место кладут других. Мы с мамой успели насмотреться всякого. Но рассказать я хочу о другом. Возможно это подло с моей стороны... Ослабевший от недостатка движений, я валялся в больничной койке, когда мог бы радоваться и жизни и т. д. и т. п. Из благодарности и уважения к маме, мне следовало бы молчать в тряпочку.

До пятнадцати-шестнадцати лет мы ещё надеялись на безоперационное лечение, но его возможности, конечно же, крайне ограничены (хотя некоторые дефекты левой стопы удалось исправить и позже мне вставляли спицы только в правую). Внутренне я ещё тогда готовился к предстоящим операциям.

Первый раз мы лежали недолго — чуть более месяца. После этого нужно какое-то время ходить в протезе. Перерыв на несколько месяцев, и я вновь оказываюсь в знакомой больнице.

Так прошло четыре года. Потом ещё год. Нет ничего странного, что я не имел какой-либо личной жизни. Весь мой интим укладывался в заляпанные салфетки, которые перемешивались с прочим мусором и которые мама старательно не замечала. Иногда я подсматривал, как она переодевается, но не допускал никаких мысленных крайностей. Поначалу мама ещё могла подсмеиваться надо мной — лет в шестнадцать-семнадцать это выглядело естественно, — но когда мне стукнуло восемнадцать, а потом и девятнадцать, смеяться над пошлостью этого занятия уже не хотелось. Наверное, это достойно сожаления... Скорее всего так и есть. Болезнь сыграла в моей судьбе определяющую роль. Не хочу показаться сопливым извращенцем, но маме всегда была свойственна жалостливость и где как не в больнице она могла проявить её в полной мере.

...

Завершающие операции, самые сложные и, по воспоминаниям, болезненные. Зато не покидало предчувствие скорого возмездия, представлялось моя подвижность и прямоходящесть. Возможные трудности, связанные с первым опытом, предвосхищались с энтузиазмом. После операции несколько дней проходят в мучениях. Обезболивающее ставят только первые дни, перебарщивать с этим нельзя, так что приходится терпеть. Дело не только в зависимости: со временем эффект лекарств слабеет, и боль лишь становится тупой и нудной. Через эту боль, сон походит на бред, как при температуре. Учитывая летнюю жару, спать было невыносимо.

Должно быть, испытав ко всему этому, отвращение, устав терпеть уныние больничной среды, мама нарочно отвлекала меня чем только могла. Разумеется, она знала и про то удовольствие, которое я старался получать скрытно. Раньше мы сто раз обсуждали эту тему. Соседи по палате могли не видеть, но для мамы вид моего возбуждённого члена, разумеется, не был чем-то новым. Всё-таки самостоятельно я почти ничего не делал, а поддержание гигиены в больничной палате вещь первостепенная. Вообще-то, думать о чём-то «таком» в больнице мало когда хочется. Здесь слышатся стоны боли, а не удовольствия, уклоняться от этого чудовищно преступно.

Прежде у нас было не так много свободного пространства. В областных больницах приходилось мириться с присутствием соседей. В платной в нашем распоряжении был отдельный бокс. Если в больницах и бывает комфортно, то это были те самые долгожданные условия. Четыре года в душных помещениях и вот, наконец, можно открывать окна хоть ночью. Проём выходил во внутренний больничный двор, с четвёртого этажа вид открывался чудный. Всё это несколько сглаживало неприятности процесса лечения, маскируя вместилище страданий под санаторий.

Стоны боли. Стоны боли, а не удовольствия. Удовольствие. Неописуемое удовольствие. Мама просила не смотреть. Мне тоже было не по себе, я прикрывал глаза или поворачивал голову так, что только краем глаза видел, как она поправляет мешающиеся волосы. Комната оставалась неподвижной. А я закрывал глаза и боль медленно обретала своим фоном что-то другое. Фон грубел, и боль сама превращалась в фон. Новизна ощущений всецело компенсировала некоторое неумение. Мама не скрывала отсутствие у неё подобного опыта.

Как мы до такого дошли? долгие месяцы, проведённые в больницах, не у меня одного не было сексуальной жизни. И я помню, что за фасадом наших «чисто семейных» отношений уже некоторое время проскальзывало что-то «такое». Вернее, смутно обрисовывалось некое Нечто. Оно снимало львиную долю того смущения, которое считается нормой. Помню, как умилялась мама, когда ладошками я пытался скрывать от неё мою «сардельку». Потом это и мне показалось глупым. sexytales.org При подмывании — стандартная процедура — она подсовывала под меня судно или специальный плоский тазик, направляла струю из чайника. Дело весьма рутинное, мне в моём положении вряд ли удалось бы выполнить его как следует. Но с её помощью всё получалось как нельзя лучше.

В определённый момент это «нельзя» угрожающе заскреблось на задворках сознания, вполне, впрочем, ощутимо. Тогда я и подумать не мог, что через какое-то время шутливая игривость в отношении моего детородного органа окажется некой колеёй, на которую мы съехали и по которой направились. И вот она привела нас в отдельный бокс платной больницы, в палату, где нашу повседневную возню никто не мог увидеть. Соответственно, никто и теперь не видел, как мама, усевшись на табуретку, склонилась над моей кроватью.

В первый раз вышло немного неуклюже: член в решающий момент выскользнул изо рта и забрызгал ей всё лицо, мощная струя попала даже на лоб. Видеть это было, мягко говоря... Объяснить охватившее меня чувство чрезвычайно сложно. Где-то рядом, в комнате, у окна или прямо у кровати невидимый цензор съехал с катушек. Он устал кричать «нельзя» и замолк, разглядвая усталое мамино лицо, забрызганное спермой. Лицо, о котором я решительно ничего не могу сказать, потому что слишком привык. Но возраст не та вещь, которую всегда просто скрыть. Даже телосложение выдаёт в ней довольно заурядную домохозяйку, каковой она, наверное, и является. Никогда об этом не думал. Тем более я не думал, что ...

 Читать дальше →
Показать комментарии (5)

Последние рассказы автора

наверх