Зонты и барбариски

Страница: 3 из 4

— с ним.

Не с кем-то другим. С «другими» я ни разу не был — только с парой девчонок, но девчонки не в счет.

Корявый двинул бедрами, и я подался назад, принимая в себя и вцепляясь пальцами в старое покрывало, изгвазданное красками, бензином, зеленкой, мороженым и черт знает, чем еще. Он толкнулся, разом засаживая мне до самых яиц и хватая за бедра, чтобы я не смог сняться с тяжелого, крупного, пронзающего члена. Я с присвистом выдохнул и почти проскулил, крупно дрожа — от боли, ощущения заполненности и того, как его крепкий хуй раскрывает и надавливает изнутри.

Корявый навалился сзади и загоготал — явно чему-то своему, вслух не озвученному, — и ритмично задвигался, с хлопком ударяясь бедрами о мою задницу, вколачиваясь на полную длину — снова, и снова, и снова, вынуждая вздрагивать от удовольствия и шипеть сквозь зубы, скулить и стонать, когда крупная головка надавливает особенно удачно. Он наклонился, покрывая меня, как дворовую сучку, одной рукой обхватывая под живот, а второй упираясь в кровать. Двигаться медленнее не стал — но начал толкаться не так глубоко, то ли подбирая угол, то ли отыскивая в моем теле самые томные, сладкие, чувствительные точки. Я простонал, стискивая зубы и наслаждаясь стыдной и откровенной до ужаса позой, жаром и твердостью чужого тела.

— Ублюдок, — еле слышно просипел я, сжимая пересохшие губы в плотную линию. — Столько... лет... динамил меня, как последнюю...

Он не дал договорить — засмеялся, двигаясь твердо и ритмично, погладил меня по животу и скользнул ладонью выше, больно и грубо обхватив пальцами левый сосок. Задвигался резче, жадно прикусывая меня за плечо и рыча, рыча и толкаясь, рыча и елозя моими коленями по покрывалу — до ссадин, до ободранных красных полосок, которые почувствуются только потом, после секса, когда меня не будет трясти от возбуждения и ощущения твердого члена в растраханной заднице.

Я коротко вскрикнул, балансируя на грани между болью и удовольствием — приятной болью и удовольствием совершенно мучительным, так, что и не поймешь, где что и чего больше. Просящее прогнулся, ощущая, как дрожат руки — слишком полно, слишком тяжело внутри, чтобы долго терпеть, и хорошо, так хорошо, что мыслей не хватает на собачек, на гав-гав, на всю ту чушь, которую несет Корявый. Все мысли — тут, рядом с твердым, изуродованным шрамами телом, и нужно лишь двигаться, каждым толчком приближая себя к жгучей ослепительной разрядке.

А потом я вскрикнул, ошарашенно распахивая глаза и царапая ногтями простынь. Внутри было так жарко, так немыслимо — совсем не похоже на то, как бывает хорошо с девчонками: это стыднее, больнее и ярче. Я кончил с криком, перешедшим в стон, крупно содрогаясь и сжимая в себе, изливаясь на кровать и роняя голову на покрывало — руки подломились, словно не выдержав вес тела.

Корявый рухнул следом за мной, выбивая воздух из груди, и я протестующе промычал, напрягаясь спиной и сдвигая лопатки. Впрочем, мне было слишком хорошо, чтобы выдвигать претензии. Я так долго этого ждал, что, кажется, до сих пор не понял, что это наконец случилось.

* * *

В мою исповедь вчерашнего девственника Корявый не верит.

— Ты же встречался с кем-то. Вы что, правда не трахались?

— Я не...

— Разрешил полапать, но не дал? О, пацан, это жестоко!

— Я...

— Пустил попробовать воду, но не дал нырнуть? Разрешил подключить провода, но отклонил запрос на установку дополнительного оборудования?

— Корявый!

Я бью его по уху раскрытой ладонью, а Корявый хохочет и валяет меня по кровати, целуя в ямочку между ключиц, обхватывая губами мягкий сосок и тут же опускаясь ниже, ныряя башкой между раздвинутых ног. Трудно ругаться, когда тебе отсасывают, и я давлюсь громкими стонами, зажимая ладонью распахнутый рот, ерзаю и толкаюсь бедрами навстречу. Каждое его движение — самое охуенное, что я ощущал в своей жизни. Ради этого стоило ждать.

Корявый так и не рассказывает, где пропадал. Зато сетует, что не смог меня трахнуть в день моего восемнадцатилетия, и хочет исправить эту оплошность. Насколько я знаю, восемнадцать исполняется только раз в жизни, но после рассуждений о тараканьем Третьем Рейхе меня уже ничто не удивит.

* * *

Корявый клянется, что больше никуда не пропадет, и, разумеется, не сдерживает клятву.

Я жду его в день своего двадцатилетия. Не знаю, на что я надеюсь. Я говорил ему, что родился шестнадцатого августа, но вряд ли Корявый это вообще услышал. Он не появляется ни шестнадцатого, ни семнадцатого, ни двадцать четвертого. Очевидно, он занят изобретением машины времени, чтобы вернуться в день моего восемнадцатилетия и выебать того меня, каким я больше никогда не буду.

Двадцать пятого августа вдруг портится погода.

* * *

Когда Корявый встречает меня на остановке с зонтом и стаканом остывшего латте, он выглядит иначе. Я не знаю, что изменилось, но что-то не так. Футболка с жизнерадостным «I ♥ 69» висит на нем мешком.

— У меня для тебя охуенные новости, мальчик мой, — сообщает Корявый, и глаза у него злые. — Я умираю. И ты умираешь. И весь этот гребаный мир, который живет, чтобы жрать, работать, трахаться и дохнуть.

Это не первая и не последняя депрессия в его жизни. Я пожимаю плечами и спокойно беру его за руку, отняв зонт.

— Предлагаю пропустить самые скучные части программы и приступить сразу к «трахаться». К тебе или ко мне?

Он странный, но это проходит, и через двадцать минут я уже стаскиваю с него футболку и толкаю на кровать. Рядом с ключицей пальцы проходятся по чему-то гладкому и пластиковому — похоже на диабетическую помпу, но я ни разу не слышал, чтобы Корявый страдал от диабета.

Все проходит по привычной схеме: я спрашиваю его, в чем дело, он не отвечает, и вместо игры в загадки я молча целую Корявого, обхватывая руками его шею. Наверное, это и есть любовь: когда рядом с общественно опасным психом чувствуешь себя хорошо и спокойно.

* * *

В квартире Корявого царит интимный полумрак — все окна, включая кухонные, заклеены снимками МРТ. Я в них ничего не смыслю, а Корявый ничего не говорит.

Мы курим с балкона, и я сжимаю в ладони кончики его пальцев, боясь отпустить.

— Кино или секс?

— Тебе лишь бы трахаться!

— Секс поднимает настроение, повышает самооценку и работает, как отличное природное обезболивающее. Но если ты против...

— Эй, сладкий мальчик, не решай за меня!

Я в отчаянии.

Я люблю его так сильно, что внутри все горит. А еще я уверен, что помпа, МРТ и все его отлучки — неспроста. Корявый тащит меня в комнату, по пути задирая толстовку и избавляясь от штанов, и я думаю: раз он еще трахается, как хренов кролик с батарейкой в причинном месте, то не все так плохо.

Он имеет меня, прижимаясь губами к уютному местечку под ухом, целуя и прикусывая — ласково, так ласково, что я подвываю от слепого восторга, грубо насаживаясь и с глухим шлепком ударяясь ягодицами о его бедра. Он вбивается в меня снова, и снова, и снова, прижимаясь так крепко, чтобы слипалась мокрая от пота кожа, а внутри все дрожало, горело и вздрагивало — за секунду до оргазма, за две секунды, за...

Я откидываюсь затылком на его плечо, закрывая глаза и вскрикивая в последний раз — с восторгом и мукой, насаживаясь до упора и кончая себе на живот. Корявый спускает в меня, обхватив обеими руками, сминая жаркую распаленную кожу и выдыхая мне на ухо. Я чувствую его каждым сантиметром горячего, вздрагивающего тела, отдающегося ему с искренним животным упоением. Хотя бы сейчас я могу забыть о снимках, расклеенных по всей квартире.

* * *

Я нервно затягиваюсь и тушу сигарету в фарфоровом блюдце. Внутри меня — всё холодное, мертвое и больное от страха.

— Это точно? — спрашиваю я.

Корявый молчит. Он лежит рядом, разбросав длинные жилистые руки и пялясь в потолок. Жил в нем в последнее время больше, чем мышц, но его тело все еще гибкое, сильное и сверху донизу покрытое ...  Читать дальше →

Показать комментарии (28)

Последние рассказы автора

наверх