Таёжный Абырвал

  1. Таёжный Абырвал
  2. Таёжный Абырвал. Начало

Страница: 2 из 6

вцепилась пальцами в изголовье тахты, как, словно, это была последняя тростинка, которая удерживает её от падения в пропасть и лишь только тихонечко стонала, уже почти беспрерывно.

Но нет, даже теперь, она и не заикалась о пощаде. Хотя, скорее всего, ощущая внутри в себе весь жар похоти, охватившего Бореньку, просто прекрасно сознавала, что ничто не успокоит и не остановит её отпрыска, пока он не утолит своё противоестественное желание к ней.

Боренька употреблял родимую матушку, как употребляет свою дворовую крепостную девку иной барин, без оглядки, просто, чтобы снять накопившееся физиологическое напряжение. А, впрочем, Боря всегда был таким, лелеемый и холимый с самого раннего детства, избалованным эгоистичным мальчишкам. Как-никак, первенец и наследник.

Он с силой и с мощью молодого племенного бычка вторгался в мать, явно прислушиваясь и отдаваясь только к своим чувствам и ощущениям. Да, впрочем, весь вид матери демонстрировал полную беспомощность и отрешённость. Её стройные голые ножки, были грубо раскинуты в стороны на тахте, что было наиболее удобно для Бореньки. Как и вторая подушка, предусмотрительно вначале подложенная им под живот маменьки, чтобы было удобнее и сноровистее употреблять её.

Тело Екатерины Михайловны, сотрясаемое мощными размашистыми рывками, едва заметно, елозило туда-сюда по тахте. Задранная едва ли не до затылка длинная ночная рубашка почти не скрывала прелестей женщины. Так, что когда тело Екатерины Михайловны снова изгибалось, принимая в себя сына, Марии Михайловне был отчётливо виден нежный тёмный пушок, обрамлявший лоно сестры. Налитые полные груди, вывалившиеся из-под задранной рубашки, предоставленные сами себе, покачиваясь под собственной тяжестью, бойко, в такт мощным любовным ударам Бориса, ходуном ходили по женскому телу, сверкая крупными розовыми сосками.

Голова Екатерины Михайловны, с силой уткнувшаяся в подушку, она опять вцепилась в неё зубами, теперь вместо стонов издавала звук похожий на жалобное то ли блеяние, то ли хныканье.

Меж тем Боренька, а по всему было заметно, что он уже подходит к закономерному эпилогу, обрушивался на свою несчастную раздавленную мать едва ли не всем телом, сжимая её в своих ручищах и бросая безвольное женское тело навстречу своим ударам, словно, тряпичную куклу.

Скрип тахты и звонкие неприличные хлопки, женские приглушённое мычание из-под подушки, всё смешалось в вульгарную похабную какофонию, достигнув уже явно угрожающей силы. Ведь, в конце концов, внизу в комнате были Александр Иванович продолжающий церемонное чаепитие с Филиппом Марковичем, Олежка и Оленька играли там же.

В последний момент к общей гамме звуков добавился и долгий блаженный стон Бориса. Он навалился на свою матушку всем своим телом, так, что та была едва ли не сразу же чуть ли не погребена под массой его тела, до того лежавшая полубоком, теперь прижатая животом к тахте.

Борис же как-то сноровисто поудобнее разместился у неё на спине, и последние толчки были самыми нещадными и мощными. Впрочем, в следующий миг, он замер, из всех своих сил прижавшись к матери, изливая глубоко в неё своё семя.

Его тело обмякло в блаженной неге и ещё, какое то время он лежал на подрагивающей всхлипывающей матери, тяжело дыша, пот градом струился с его лба, да и всё тело Бореньки, сильное и статное, покрылось испаринами. Но вот, придя в себя, шумно выдохнув, он тяжело перевалился на спину рядом с Екатериной Михайловной.

Бедная Катенька, по-прежнему лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку... Вдруг на её щеках отчётливо засверкали слёзы, и оторвав голову от подушки, и она начала вытирать их ладонью. Боря неуклюже попытался её привлечь к себе рукой, наверно хотел успокоить, но она резко отмахнулась от него и сев на кровати, закрыла лицо обеими ладонями, содрогаясь в рыданиях.

Наверное, это просто невозможно себе представить, что сейчас творилось у неё в душе.

— Ничего себе! Вот это зверюга!!! Вот это да! Филипп Маркович, голубчик, да уж не шутите ли Вы надо мной? Не уж-то, это голова настоящего зверя!?

Зычный удивлённо-восторженный возглас буквально взорвал гнетущую тишину.

— Да-с... Уважаемый, Александр Иванович... Хороший мишка был. Злой. Шатун. В ту зиму забрёл... У самой уже станции уложил его я.

— Вы!?

Голос Филиппа Марковича аж лелеял самодовольством и гордостью:

— Так точно-с... Народец-то весь с перепугу разбежался. По хатам забился. У нас тут есть охотник, знатный стрелок, Егорка, да в ту ночь перепился знатно. Вот, пришлось мне... Самому-с..

— Вот это да... , — снова восторженно повторил Александр Иванович и вдруг он громко позвал, — дорогая Екатерина Михайловна! Мария Михайловна! Да, ступайте же Вы, наконец, сюда! Только полюбуйтесь на это чудище!

Мария Михайловна до боли в пальцах сжимала в руках старый потёртый фотоальбом. Собственно, ради этого альбома они-то с Витенькой и поднялись сюда, в комнату Бореньки.

Наверное, это было чудом, что Борис и Катенька, впопыхах, подгоняемые зовом Александра Ивановича, приводившие себя в порядок, так и не заметили их с Виктором.

Внизу, правда, бледная и потерянная Екатерина Михайловна вскинула на них с Витей, спустившихся следом за ними в гостиную, странный взор. Но Виктор как бы вскользь упомянул, что показывал маменьке, то есть ей, ей Марии Михайловне, свою комнату, — собственно на втором этаже их и было всего две комнаты, — спальни Виктора и Бориса, — братья делили один дом на двоих.

Шкура медведя, которую притащил Потап по велениюФилиппа Марковича, торопившемуся похвастать перед высокопоставленным гостем была поистине гигантской. Во всяком случае, прежде никому из гостей не приходилось видывать такое чудовище. Олег и Олеженька с какой-то опаской таращились на огромную оскаленную морду. И впрямь, шкура косолапого смотрелась едва ли не живой зверюгой, что Мария Михайловна не могла удержаться от невольной мысли, вдруг это чудовище сейчас встанет на дыбы и огласит своим рёвом утлый деревянный домишко.

Разговор за столом явно не клеился. Во всяком случае, так казалось Марии Михайловне. Нет-нет, но украдкой Мария Михайловна бросала взор на сестру. Та, уже в домашнем платье и старомодном чепчике, — наверху, в спальне сына у неё не было времени поправить причёску должным образом, всё ещё со стыдливым румянцем на щеках, сидела за столом с самым рассеянным видом, всё время отвечая не впопад. Но поистине, можно было только позавидовать её выдержке, учитывая, что ей пришлось пережить каких-нибудь полчаса назад наверху, в комнате Бориса.

Борис же, точно так же, был весел и непринуждён, отчаянно споря с отцом и Филиппом Марковичем по поводу массового переселения крестьян в здешние земли из европейских губерний Империи, коему последние годы Петербург уделял большое внимание.

Какое-то странное гнетущее напряжение прямо-таки витало в воздухе. Но, казалось, никто кроме Марии Михайловны этого не замечал.

К её удивлению, даже Виктор, возившийся с Олежкой и Оленькой на шкуре медведя, вёл себя так, словно, решительным образом ничего не произошло.

В какой-то момент, к своему ужасу, Мария Михайловна поймала себя на мысли, — а как бы она себя сейчас вела... Хм... Если бы её Витенька, сейчас бы там наверху, её... ну... Она представила себя на месте сестры... А Витю на месте Бориса... И...

От этих мыслей её лицо залил стыдливый румянец, и она даже встряхнула головой, прогоняя от себя крамольные думы. Нет... Нет... Чтобы её Витенька... Нет... Нет... Никогда ничего подобного ЕЁ СЫН не сотворил бы с ней! Она была в том полностью и абсолютно уверена.

Но разве, ещё час назад могла бы она подобное измыслить и в отношении Бориса? Да, никогда! Неужто в этой глуши их мальчики совсем одичали? И бедная женщина уже с каким-то недоверчивым подозрением косится на сына, всё так же весело барахтающимся на шкуре с младшими детьми Александра Ивановича и Екатерины Михайловны.

Одним словом, Мария Михайловна была ...  Читать дальше →

Показать комментарии (20)

Последние рассказы автора

наверх