Художник. Часть 1: Правила игры

  1. Художник. Часть 1: Правила игры
  2. Художник. Часть 2: Русалка
  3. Художник. Часть 3: Композиция с розами

Страница: 1 из 2

Он опять рисовал, не обращая на Анну внимания. Кисть двигалась по холсту также плавно, как несколько дней назад его язык — вдоль её тела, также задерживалась на одном месте, по только ему понятной причине, и также почти равнодушно уходила прочь, исследуя новые пространства.

Он вообще был равнодушным ко всему, даже к своим картинам, которые он, казалось, не рисовал, а срисовывал с невидимого образца. Если бы она его не спросила несколько лет назад, он может никогда и не сказал бы, что любит её. Почему-то Анна поверила ему, хотя это вытянутое признание было так же странно и неясно, как и всё, что он делал с ней.

Как сестра здравствующей королевы Анастасии, Анна могла бы приказывать ему, заставлять его с полным на то правом; но входя в самый лес, в глубине которого стоял дом Леона, она как будто впадала в оцепенение, как осенняя муха. Зачарованная, она каждый раз приходила сюда, боясь не застать его здесь, боясь, что он откажет, что прекратит их ужасные, мучительные, странные сношения. И каждый раз одно и то же.

Он редко улыбался при встрече. Если это и случалось, то скорее всего он был успешен в своих художествах, нежели рад её приходу. Он молча открывал дверь и пропускал её внутрь. Она садилась прямо напротив мольберта, он довершал какие-то ему одному видные черты на картине и шёл помогать ей раздеваться. Первые несколько раз Анна была в ужасе: все придворные развратники, все её наперсницы рассказывали, что мужчина должен делать это быстро, ненасытно, не снимая зачастую ничего из одежды дамы, кроме самого необходимого. Леон раздевал её донага и медленно.

Ужас собственной наготы сменялся унижением голого перед одетым человеком: чтобы не отрываться от работы над картиной, Леон редко раздевался сам. То, что он делал потом, Анна не решалась рассказывать даже самой своей доверенной горничной. Это не походило ни на один из тех пошлых рассказов, что она успела услышать за те семь лет, прошедшие со времени её официального выхода в свет. Царствующая сестра не особенно искала ей мужа: будучи молодой вдовой без детей, она охотно смотрела сквозь пальцы на все причуды Анны, видя в ней первую претендентку на престол. Тем более, если Анна выйдет замуж и у неё будет сын. Разумеется, Анастасия не могла допустить и того, чтобы её сестра была позором королевского дома, поэтому некоторые отлучки Анны, без свиты и должной помпы, обставлялись так незаметно и искусно, что о них знали только два-три человека, и то под страхом смертной казни.

А Леону это было как будто безразлично. Выслушав все эти хитрости от Анны однажды, он как-то повёл себя так, что ей не хотелось больше посвящать его в эти дрязги. Хотя ей показалось тогда, что он будто бы одобрительно посмотрел на неё. Но на его лице так мало отражалось эмоций, что вскоре Анна стала думать, что ему действительно нет дела.

Было ли ему дело до неё? Наверное, было. Иначе он не стал бы пускать её в дом. Вообще это звучало ужасно! Лесник, художник, безродный бродяга! Не пускать в дом Анну?... Но он мог себе это позволить, и случись так, она бы ушла восвояси от закрытой двери. Наверное, ему было дело ещё потому, что не может же мужчина из чистой любви к искусству целовать её тело по нескольку часов кряду...

Его движения внушали в Анну страх. Они обращался с ней будто бы бережно и нежно, но в этой бережливости сквозило что-то от обращения с хрупкой дорогой вазой, которую коллекционер берёт с полки, чтобы оказать ей честь, обтерев самолично пыль. Анна чувствовала себя не вазой, но фарфоровой куклой, глупой и бездушной. А когда он принимался зашнуровывать корсет, ей вспоминалась праздничная утка, нашпигованная черносливом, которую кухарка как-то раз на её глазах зашивала большой иглой. Но утка была мёртвая, а Анне было больно.

В этот раз всё было точно так же. После ужасающе медленного раздевания, после приступа целомудренного стыда своего тела, Анна закрыла глаза и опустилась на постель. Леон сел рядом. Она чувствовала, как он разглядывает её тело, как будто запоминает, и не хотела видеть, как он разглядывает, и закрывала глаза так сильно, почти до боли, что начинала кружиться голова. От этого пространство менялось; она не чувствовала более ни кровати, ни стен. Границы задавал только этот тяжёлый взгляд коллекционера, ценителя, хозяина фарфоровой куклы.

Лёгкое прикосновение, как будто на живот посадили не бабочку, но зелёную гусеницу. От отвращения — к себе, к происходящему — Анну начинало мутить. Ладонь скользнула куда-то по правому бедру и исчезла. Глаза закрыты. Пространства нет. Она ждала и боялась самого ожидания.

Руки Леона двигались по телу Анны. Холодные, равнодушные, они каким-то образом неумолимо придавливали к кровати. Вот он провёл несколько линий пальцами по животу, деля её тело на верх и низ. Вот исследовал изгиб талии, дотронулся до рёбер, под самой грудью, а затем до обеих ключиц, и Анна выдохнула резко, со стоном, как будто кто-то сел ей на грудь.

Движения прекратились. Леон часто так останавливался в самом начале действа, и Анна подсмотрела, как он оглядывает её, так же как оглядывал свои картины, отходя на несколько шагов. В такие моменты он мог поправить ей прядь тёмных густых волос, или отставить руку от тела, или согнуть в колене ногу.

На этот раз он сплёл её руки над головой и немного повернул голову, и опять посмотрел издали. Анна чувствовала, что сейчас он подойдёт, чтобы уже не оставлять её в покое несколько часов. Когда она решилась открыть глаза, Леон уже сидел у неё в ногах. Обеими руками он начал ласкать её ноги с внутренней стороны, почти касаясь волос её промежности. На ногах выписывались загадочные симметричные узоры, проходили линии, которые жгли Анну, но не позволяли менять положения тела.

Было видно, что Леон искренне увлекался этими узорами. Он не смотрел на лицо, не смотрел туда, где сходились розовым треугольником ноги; он всего лишь водил пальцами по её коленям, однако уже скоро Анна почувствовала, что прикосновения разливаются и по животу, и по груди, и по шее, и по лицу. Ей никогда не удавалось поймать тот момент, когда от ног или рук Леон переходил выше. Колдовством, что ли, каким-то он пользовался, чтобы туманить её ощущения? Но вот и по губам провёл, и ничего нельзя поделать, ни шевельнуться, ни возразить... А движения, размеренно-медленные, точные, следовали по неведомым линиям тела, заставляя дышать чаще, отрывистей...

Вот дотронулся до груди. Анна замерла. Она знала уже, что грудь — это переходная точка, тактовая черта с рефреном, после которого полагается начинать ту же партию, только с другими инструментами.

Первое прикосновение языка означило линию коленей. «Только не вниз, только не вниз, « — с ужасом думала она, вспоминая те два раза, что он ласкал языком и руками её пальчики на ногах. Это было так неожиданно, так жутко, как будто он не любил её, а собирался сожрать, просто притаился перед тем, как достать нож. Анна знала, что при дворе как-то водился такой обожатель женских ножек, но его будуарная слава пугала дам, и вскоре его стали сторониться, а затем и вовсе устранили из круга дон-жуанов. Анна никогда не думала, что это может произойти с ней. Первый раз, когда он просунул свой язык между её пальчиков, она так сильно вздрогнула и пыталась отнять ногу у Леона, что он даже остановился и недоумённо поднял голову. Он искренне не понимал, почему правила нарушены, и ему приходится отвлекаться. Тогда Анне стало даже страшно, и ей пришлось отступить, чтобы он в течение самого длинного в жизни получаса исследовал обе её стопы своим языком. Каждый пальчик, малейший промежуток меж ними он облизывал, целовал, расправлял руками, рисовал те же неведомые линии пальцами и закреплял их языком. Анна закрывала глаза; он отводил её руки от лица и опять принимался ласкать её пальчики. Это сводило с ума; до холодного пота Анна боялась этих странных ласк.

Но на этот раз миновало. Язык от колена начертил прямую линию прямо до верха бедра. Затем Леон медленно отвёл своей фарфоровой кукле ...

 Читать дальше →
Показать комментарии (6)

Последние рассказы автора

наверх