Шанс

Страница: 2 из 3

наслаждения, — «и успеть бы выскочить из нее, чтобы... чтобы... АААААА!...»

— Ааааааа! — орал он, со всех сил вдавливаясь в брыкучие ягодицы. — Аааа! — плакал он, врастая в выгнутое тело, рвался в нем на клочки и впрыскивал влагу в узкую тугую глубь, где было щекотно и блаженно...

— Ты ведь не кончила? — спросил он, когда отдышался.

Размалеванная голова смотрела на него, не говоря ни слова. — Тогда продолжим разговор.

Его рука снова затрепетала в стыдном месте, липком от крови и соков, и вскоре размалеванная голова вывернула рот в немом крике, сдавленном внутри, и худенькое тело выгнулось змеей, завалилось на траву и каталось по ней, выламывая руку Липатову...

— Ты зачем разукрасилась так кошмарно? Людей пугать? — спросил он, лежа рядом с ней.

— Да.

— Ты глупая?

— Да...

— А скворечницу нафиг выбрила?

— Выбрила...

— Тебе хоть понравилось?

— Аааааа... Зачем вы это сделали?

— Сделал.

Над ними висели холодные белые звезды. Холод проникал внутрь, разделяя тела, только что бывшие одним телом...

—... Мужчина! Мужчина!

Очнувшись, Липатов подпрыгнул на шезлонге.

— Мужчина! У вас шляпа улетела. — К нему подбегала белобрысая девушка, держа в одной руке карапуза, а в другой — кепку Липатова, которую именовала «шляпой». — Я кричу вам, а вы не слышите...

— Спасибо, — Липатов взял кепку. — Какой у тебя рыцарь голопопый! Братишка или племянник?

Девушка пристально глядела на него.

— Ни то ни другое, — сказала она, помолчав.

— А кто?

— Вообще-то сын, — сказала она, тряхнув головой. — А что, я прям такой уж малявкой выгляжу?

«Вообще-то да», хотел сказать Липатов, но галантно улыбнулся и сказал: — Ну что ты. Разве для женщины плохо, когда о ней думают, что она еще не такая старая?

— Не знаю, — сказала она, дернув плечом.

Воцарилось молчание. Девушка все так же сверлила его взглядом, затем развернулась и пошла с пляжа, держа сына под мышкой.

Липатов долго смотрел ей вслед. «Нет, походочка у тебя совсем не малявочья», думал он, «хоть и сиськи забыли вырасти, и бедрышки узкие, вон и на пузе шрам от кесарева... И талия худенькая, сквозь нее все видно... Но есть в тебе такое, отчего яйцам неспокойно, как в полнолуние. Черт, через три дня уезжаю... Нет, не будет мне покоя!»

Он встал, быстро собрал вещи и, выждав для верности время, пошел следом за ней.

***

Вечером ему удалось выследить, как она заняла столик на веранде кафе. Ребенок остался с бабушкой, на которую Липатов уже успел полюбоваться из-за кустов, и она была одна.

Подбежав к веранде, он принял скучающий вид, прошел мимо, но вдруг оглянувшись, картинно изобразил радость узнавания:

— О! Мать-героиня! Спасительница шляп и кепок! Свободно?

— Да.

— Что пьем? Коньяк, водка, самогон?

— Пьем? Что-нибудь.

— Ну, раз так, то... — ничуть не обескураженный Липатов подозвал официантку и заказал дорогое вино.

Двадцать минут прошли в его монологах. Девушка молча слушала, не отрываясь глядя на него.

Ее сине-зеленые глаза в вечернем свете стали серебристыми и чертовски красивыми, как кристаллы Сваровски. На ней были только зеленые плавки, купальник и серебристо-зеленый пляжный платок. Липатов отметил, что она накрашена, причем очень умело — не темными тенями, как обычно красятся, а светлыми, золотисто-медовыми, в тон освещению и цвету волос. «Ты не так проста, как кажешься», подумал он и сказал:

— А не прошвырнуться ли нам по парку? Проветрить наши скворечницы?

Она молча встала. Ее молчание немного напрягало Липатова, хоть он и предвкушал уже быструю победу.

Выйдя в безлюдную часть парка, Липатов вдруг обнял ее, не прекращая монолога. Она не сопротивлялась.

Это так удивило его, что он остановился.

— Что? — спросила она.

— Да ничего, — ответил тот. — Покладистая ты. С тобой приятно иметь дело. Облапил тебя, а ты молчишь. А если я с тебя купальник сниму — тоже будешь молчать?

Она молчала, и он расстегнул ей купальник, обнажив маленькие сисечки с широкими насосанными сосками.

— Ого! Кормишь рыцаря?

Ответа не было, и Липатов почувствовал, как теряет терпение:

— А если трусы спущу — заговоришь?

Сбросив купальник на землю, он рывком стянул с нее трусы. — Ножку подними... вторую... всë! Они тебе больше не нужны. — Он подобрал трусы с купальником и швырнул их в темноту. Ему хотелось делать глупости — чем дальше, тем сильней.

Она стояла перед ним голая, мерцающая в свете луны, прозрачная и текучая, как ртуть. Белые волосики пизды, выступающей вперед, блестели матовым блеском.

— И как такой большой рыцарь поместился в таком маленьком животике? — Липатов сделал последнюю попытку наладить общение — и, не преуспев в ней, сгреб молчунью в объятия.

Его распирало от возбуждения и злости. Девушка не противилась, и секундой спустя он уже целовал соленый рот, тут же ответивший ему, обжигался языком об ее язык, мял и выкручивал ей соски, из которых ручьем хлынуло молоко... Ему еще не приходилось ласкать кормящих мам, и он переполнился какой-то особенной похотью, горько-сладкой, как рябина. «Видно, мужа нет, или моряк, или черт знает, что с ним... вот и хочет девочка секса, как кошка. Молоденькая ведь совсем, хорошо, если школу кончила...», думал он, высасывая сладкое молоко из ее грудей. Это возбуждало его до дрожи в коленях.

— Давай-ка раком, — хрипло сказал он, решив не церемониться.

— Не раком, а на четвереньки, — поправила его девушка, опускаясь на траву.

— Ну, на четвереньки, — согласился Липатов.

Ему было не до терминологии: он так хотел ебаться, что плюнул на безопасность и уткнулся в девочку голым хуем, стараясь не думать ни о чем плохом. Пизда была мокрой, хоть выкручивай. «Ай, изголодалась кошечка!» — радовался он, с наслаждением вталкиваясь в скользкую щель, обтекшую хуй влажным чулком.

— Где наши сисечки? Вот они... — Липатов нащупал соски, мокрые от молока, скрутил их — и принялся напористо ебать юную маму, с наслаждением шлепая яйцами по ее мохнатке.

Легкость победы смутила его, и ему хотелось доставить девочке максимум удовольствия. Девочка идеально ловила ритм, и очень скоро он ощутил то самое неуловимое единство тел, какое испытал когда-то в этом парке. Его хуй никогда еще не был таким твердым и ебучим, и девочка скулила навзрыд, когда Липатов проебывал ее до матки, и потом выходил с чавканьем наружу, чтобы нырять в раскаленное нутро снова и снова. Когда он впился рукой, вымазанной в молоке, в ее пизду — девочка выгнулась, подбросилась вверх, разорвалась хрипом, и он резко насадил скачущие бедра на себя, чтобы она кончила с колом в потрохах, и сам хрипел с ней в унисон, сгорая в огне сросшейся плоти...

— Почему вы тогда ушли?

Они лежали на траве. Над ними вздымалось небо с холодными белыми звездами.

Вначале Липатов не понял.

— Что? — переспросил он, внезапно холодея.

— Почему ушли тогда? Лысых не любите?

Он молчал, вжимаясь в землю.

— Брили меня потому, что лейкемию лечили. Меня вообще хоронить хотели. Но вылечили зачем-то... Густик здорово помог... то есть роды.

— Густик? — чужим голосом отозвался Липатов.

— Я его так назвала: Август. Потому что ведь мы с вами в августе это самое... А теперь прощайте.

— Что?!

— Как вы ушли, так и я сейчас уйду.

— Подожди, — он схватил ее за ногу. — Я знаю, где ты живешь.

— Ну и что? Я с мамой, папой. Хотите с ними познакомиться?

Прежде чем озадаченный Липатов раскрыл рот, она ловко вывернулась, вскочила и убежала. Голышом.

Липатов с трудом встал, постоял на месте, затем пошел вслед за ней, преоделевая звон в ушах.

Ее не было видно, и он уже вышел к самому домику, когда услышал ее голос:

— Пап, отвернись! Я тут голая купалась, и представляешь — кто-то одежду спер. Пришлось вот такой вот красивой ...  Читать дальше →

Показать комментарии (59)

Последние рассказы автора

наверх