Легенда о Восьмом Марта. Часть 2

  1. Легенда о Восьмом Марта. Часть 1
  2. Легенда о Восьмом Марта. Часть 2

Страница: 1 из 2

Выходя из казематов, Афраний чувствовал — впервые за много лет — что невидимые узлы, опутавшие его, лопнули, и он теперь может быть собой, Афранием, а не жалким трусом, управляющим подонками.

В голове у Афрания было спокойно и ясно. Наконец он знал, что делать, и знал, что прав. Служба глупым кесарям, не понимавшим сути вещей, казалась ему долгим сном, от которого он, Афраний, проснулся сегодня утром, восьмого марта.

Еще в казематах он приказал прекратить все казни и обеспечить арестантов хлебом и водой. Вернувшись домой, он прошел в кабинет, долго смотрел в окно, затем приказал рабу позвать Каррината, секретаря. Пришел Карринат, и Афраний ледяным, бесстрастным голосом продиктовал ему приказ об отпущении всех арестантов на волю под свою ответственность.

Поздно вечером переодетый Афраний вышел, никем не замеченный, через черный ход. Там его ждали конь Селен с поклажей и Хульда, раб-германец, прошедший с Афранием ад дунайских походов. Афраний отпустил Хульду на свободу, точнее — прогнал прочь от себя, взяв с него обет молчания. Хульда упал ему в ноги, целуя сандалию, и в сердце Афрания шевельнулась острая заноза... Но он вспрыгнул на коня и, кивнув Хульде, утонул в ночи.

За городом, в условленном месте его ждала Камилла. Он подсадил ее, сел сам, и они поскакали по ночной дороге к вилле Грациана.

Было не видать ни зги. Это еще полбеды — Афранию не впервой доводилось скакать верхом на Селене по бесплотной тьме, и он дул в затылок Камилле, дрожащей то ли от холода, то ли от страха; но резкие порывы ветра, налетавшие с моря, донесли к ним рокот грозы.

Это — самое худшее, сатир ее дери, что можно было себе представить. Селен, опытный взрослый конь, не боялся ни людей, ни демонов — ничего во всем сущем Космосе, кроме грома. Во время грозы он становился неуправляем и дважды сбегал от Афрания. Гроза приближалась, и Афраний третий раз в жизни молился христианскому богу. Но молитвы не остановили, а будто бы ускорили приближение грозы. Уже полыхали молнии, и Селен начинал шарахаться; вскоре он стал таким нервным, что Камилла едва держалась в седле, и им пришлось спешиться.

В ту же минуту гром разорвался прямо у них над головами. Селен истерично заржал, рванул у Афрания поводья, ободрав ему ладонь, вздыбился — и исчез вместе со всей поклажей.

Тут же припустил дождь, перешедший за пару мгновений в ливень. Афраний укрывал, как мог, дрожащую Камиллу, и звал Селена, зная, что тот не вернется.

«Поможет ли нам наш бог?», хотел он спросить Камиллу — и не спросил, чтобы не обидеть ее и не накликать беды. Афраний знал цену словам. Вместо того он уложил Камиллу плашмя на траву (молнии сверкали прямо над ними) и лег сам, обняв ее.

Они давно промокли до нитки; Афраний, привыкший в походах ко всему, терпел, но Камилла дрожала все сильней, и он растирал ей тело, не давая ей биться в судороге. Вскоре гроза отошла, но дождь все лил и лил, и Афраний поднял Камиллу, заставив ее делать с ним упражнение легионера. Один, другой, третий, десятый, тридцатый раз... Камилла подчинялась, — и вскоре в изнеможении повалилась на траву.

Сквозь холодную мокрую кожу дышало тепло разогретого тела; Афраний обнял ее и обмотал своим плащом, чтобы не выпустить наружу ни единой искорки тепла. Склонившись к нему, усталая Камилла задремала. Вскоре уснул и Афраний.

***

... Проснулся он на рассвете. Дождь прошел, и на чистом небе гасли последние утренние звезды. Спящая Камилла была так нежна и хороша, что Афраний принялся целовать ее, с каждым поцелуем распаляясь от ее прелести и от чувства дикой, запретной свободы.

Разбуженная его лаской, Камилла потянулась, расправляя затекшее тело, и выскользнула из мокрой ткани. Ее грудь, покрытая с холода гусиной кожей, задела щеку Афрания — и озябший сосок немедленно очутился в его губах. Камилла ахнула, — а Афраний повалил ее, голую, в траву, отбросил прочь мокрые тряпки — и влез на полусонное тело, слизывая с него холодные капельки.

Минута — и они катались по траве, позабыв холод, стыд и страхи, — смеялись, стонали, дули друг другу в носы и жалились нежными языками, горевшими от холода и соли. Афраний снова прильнул к ее лону... Вчера это было в тюрьме, на пороге смерти, а сейчас — на воле, под аквамариновым рассветным небом, в мокрой траве; опьянев от соков Камиллы и от леденящей влаги трав, Афраний урчал, вылизывая набухший орешек клитора, а Камилла смеялась от наслаждения, запрокинув голову.

В глаза ей бил искристый край солнца, волосы ее спутались с хмельными стеблями, и вся она выгибалась и вилась, как весенний побег... Изнывая от напора семени, Афраний приподнял ножки Камиллы и запрокинул их себе на плечи. Клейкая мякоть Камиллы, обтекшая его фаллос, была для него всем Космосом, а глаза Камиллы, восторженно глядящие в его глаза — всеми светилами мира. Афраний сношал Камиллу, массируя руками ее соски, а Камилла выла от счастья и сладкой боли в натянутом лоне. Ее тело, кинутое сразу и в жар, и в холод, дрожало от дикой силы, распиравшей грудь и матку; ей казалось, что Афраний врос фаллосом в нее, пустил в ней корни, набухшие сладким соком — и она сейчас прорастет, как цветок...

Камилла не знала, что таинство плоти так мучительно-сладко, и выла от сладострастия, выпучив глаза. Ее уже выворачивало щекоткой; она сочилась ею, как лопнувший от спелости фрукт, тонула и таяла в ней — и благодарная ее утроба сжималась в бесконечно-сладкой судороге, и обливалась влагой в дрожащих жадных стенках... Любовный спазм сжал и никак не отпускал ее, и Камилле казалось, что она не в силах вынести его и сейчас умрет. Рычащий Афраний пульсировал в ней, заливая ее утробу семенем, лившимся из него, как из бездонного сосуда, — и потом долго еще скакал по инерции, когда его фаллос уже выплюнул в Камиллу последние струи и распирал ее, как мертвое бревно.

Их тела медленно остывали, растратившись до капли, — хоть души никак не желали остывать и негодовали на обмякшую плоть. Афраний продолжал буравить Камиллу, и та отвечала ему, вытянув вдоль него онемевшие ноги. Фаллос был в ней, она чувствовала его расслабленным лоном и пыталась сжать, не выпуская из себя. Пересохшие ее губы потрясенно улыбались Афранию. Понемногу он затихал, обмякал на ней — и наконец рухнул ей на грудь всей своей грузной массой. Камилла вздыхала под ним и целовала ему лицо, едва-едва касаясь его кончиками губ...

Вскоре оба они затихли и лежали, как мертвые. Тела их растворились в воздухе, в земле и травах, и их не существовало. Не было ни Афрания, ни Камиллы, ни земли, ни неба, ни друзей, ни врагов, — ничего, только легкость и пустота, и сладость единения, и смертная усталость, бездонная, как Хаос.

... Потом возник щекотный ток. Он набух незаметно, где-то глубоко внутри Камиллы, в ее орошенных недрах — и задрожал в кончике сморщенного фаллоса, распирая лоно. Бедра Афрания шевельнулись, и Камилла глубоко вздохнула.

 — Здравствуй!... — сказал ей Афраний.
 — Здравствуй... — отозвалась Камилла, вытягиваясь под ним всем телом. Афраний вытянулся с ней; ток заструился по его жилам, быстро наполняя каменеющий фаллос, и Камилла застонала, сжав его стенками лона. В ней вдруг налилась, набухла сладкая капелька, расточилась на десятки, сотни щемящих струек щекотки...

 — Опять сладко, — шепнула она, ворочаясь под Афранием. — Опять сладко, опять горит... Снова будет все? — вопрошала она, с ужасом глядя на него. Афраний нежно шевелился в ней и отвечал:
 — Камилла... Моя Камилла... Я так люблю тебя, что готов вечно жить в твоей утробе. Я готов скакать на тебе день и ночь. Ты видишь?..
 — Аааа... — Камилла выгибалась под ним, раскрывая ему лоно, — А скажи, Афраний... твой фаллос устает, потом отдыхает — и вновь готов осеменять меня?
 — Да. Но только с другими женщинами ...

 Читать дальше →
Показать комментарии (2)

Последние рассказы автора

наверх