Накаркали

Страница: 2 из 4

понимаешь ли, в растлении несовершеннолетних.
— Ка... каких несовершеннолетних?
— Вот этих, — его ладонь сжала теплую руку. — Которые сейчас меня за руку держат.
— Как? — Даша тоже сжала его ладонь. — Но ведь... ведь ничего не было!
— Попробуй им это объясни, — криво усмехнулся Геннадий Петрович. — Они во всем видят только дерьмо. Они думают, что все такие, как они. Они не понимают и никогда не поймут, что есть настоящая чистая дружба человека с человеком, которая выше пола и физиологии, и что мы с тобой...
— Я пойду и все им объясню. — Даша решительно пошла к двери.
— Даш! Стой! Ты что? — Даша обернулась. — Они не поймут, и не поверят никогда, и не... Даш! Ну что же ты...
— Я расскажу им. Я все им расскажу, как есть. — Даша сжала губы и решительно вышла из класса, махнув своей косой.

Геннадий Петрович сгорбился.

Его молодец вдруг распер штаны дрыном, вступая в явное противоречие с ситуацией; дрочить было нельзя — Даша могла вернуться в любой момент, и Геннадий Петрович стал ждать ее, сжав губы.

Вскоре она вернулась. Лицо ее было красным, глаза блестели:

— Вот. Я им все рассказала.
— Что ты рассказала?
— Все. Рассказала, какой вы. Какой вы классный, замечательный, чудесный-чудесный, и как им не стыдно про вас такое говорить. Что вы мне как отец и как друг. Я им все рассказала, как есть.
— А они что?
— А они переглядывались и смеялись. Ничего, я все равно им все рассказала. Пусть знают. Вот. — Даша выпалила это на одном дыхании. Она запыхалась. — А вы... не смейте мне тут огорчаться, ясно? Вы меня поняли или нет? — Она подошла ближе к Геннадию Петровичу и вдруг обняла его. Геннадий Петрович задрожал.

— Что ж ты, Рапунцель, грудью на амбразуру... за такую старую развалину, как я? — пытался шутить он, закусив губу.
— Не смейте такое про себя говорить. Вы мой самый-самый лучший, самый родной, — она ткнулась ему в щеку и вдруг поцеловала его. Потом еще, еще и еще, приговаривая — Не смейте. Не смейте. Не смейте...

Геннадий Петрович терпел, стиснув зубы, потом не выдержал и ответил ей.

Его губы нащупали бархатную кожу лба, щекотнули бровь и спустились к глазам. Секунда — и он покусывал горячую щеку и крылья носа, еще секунда — и губы прилепились к губам, и сквозь них протекли жгучие языки, и сердце ухнуло вместе куда-то вниз, как во сне.

Когда они прервались, искусав и излизав друг друга, красные, мокрые и одуревшие, Геннадий Петрович вдруг понял, что сейчас самое страшное, что может быть — слова, и нельзя допустить, чтобы они прозвучали.

— А... — раскрыла было рот Даша, но Геннадий Петрович залепил его поцелуем, яростно всосавшись в соленые горячие губы, и сжал Дашино тело, прилепив его вплотную к себе. Даша трепетала и шаталась, и он вместе с ней. Она отвечала ему, влизываясь в него бурно и неуклюже, как молодая овчарка.

«Вот теперь нужны слова», думал или чувствовал он, и губы его шептали в такт лизаниям: — Даша... Дашенька... нежная, добрая, чистая моя... Слова закрашивали происходящее в благородный цвет, усыпляя совесть. Вылизав Дашу с шеей и ушами, затискав ей талию до хруста в спине, Геннадий Петрович понял, что они уже не смогут остановиться. «Можно» — шепнул ему какой-то чертяка-суфлер, и Геннадий Петрович, похолодев, потянул с Даши кофту.

Даша не сопротивлялась, обмякнув послушной куклой, и вскоре на ней был один только лифчик, медленно, в такт поцелуям сползавший с грудей. «Я сплю», думал Геннадий Петрович и ревел от счастья, «мне снится» — и тыкался в ложбинку больших наливных шаров, прямо-таки огромных для девочки шестнадцати лет, и шлепался щеками о мягкие сметанные половинки, и прикусывал губами сосок, твердый, соленый, с большим стыдным ореолом, как он и думал...

Лифчик валялся на полу. Голая по пояс Даша стояла, запрокинув назад голову, а Геннадий Петрович сидел на краю кресла, держал ее за бедра в джинсах и терзал ей соски — один и другой, по очереди, сосущими, жалящими, щекочущими лизаниями, от которых Даша вздрагивала, как зверь. Закрыв глаза, она раскачивалась, позволяя Геннадию Петровичу стащить с себя джинсы, залапать и затискать ей бедра, вползти пальцем в горячую шерстяную пизду, влажную, как ее рот, и дрочить ее, стаскивая другой рукой вымокшие трусики...

Осознав, что она совсем голая, Даша выпрямилась и уставилась на Геннадия Петровича, набычив голову. Его огромный агрегат раскачивался над спущенными брюками.

— Нет... — шептала одними губами Даша. — Нет! — она мотала головой и прикрывала руками грудь, красную, затисканную и зализанную Геннадием Петровичем.
— Даша... Дашенька... мой Рапунцель... — шептал Геннадий Петрович. — Все будет хорошо. Давай... становись на коленки.

Он выгнул ее, как восковую, и Даша послушно встала раком на грязный пол. Ее груди свесились вниз сметанным выменем, коса упала на пол и скрутилась, как змея. Геннадий Петрович приподнял ей бедра, раздвинул ягодицы, раскрывая липкое веретено пизды, зажмурился, не веря сам себе — и ткнулся носом в промежность, сразу влизавшись в сочную середку... Даша тонко и высоко скулила, оползая на локти и подметая сосками пол. Вылизав ее до хрипа, Геннадий Петрович выпрямился, вогнал в нее хуй, повозил им в мыльной пизде, исторгая из Даши новые писки, и затем резко воткнулся, насадив Дашины бедра на себя.

Она вскрикнула, — а Геннадий Петрович медленно и неумолимо вдавливался в податливую мякоть, морщась от желания. «Все, нет целочки», думал он, влепившись яйцами в горячее тело. Даша ерзала на его хуе, но Геннадий Петрович цепко держал ее за бедра, не давая соскочить. Вначале медленно, затем все быстрее он ебал ее, насаживая руками за бедра и навязывая ей пульс; Даша хныкала, но вскоре втянулась, начала подмахивать, и Геннадий Петрович разъебывал ее, шлепая яйцами о холмик, вспоротый его хуем. Он уже видел, что боль сменилась кайфом, и ебал Дашу, не стесняясь, вламывался до упора в тугую плоть и мял бархатные бедра, бока и спину, и хохотал, и хрипел от дикого, невыносимого наслаждения, скрутившего его, как истерика.

В паху натянулась сладкая резина... «Надо бы выскочить» — мелькнула запоздалая мысль, и Геннадий Петрович взвыл от отчаянного истаивания в яйцах, и сразу же вплеснул поллитра огня вглубь пищащей Даши, и натянул ее на себя до упора вместо того, чтобы выйти и не оплодотворять задаром, и въебывался в хлюпающую пизду, впрыскивая туда твердую, тугую сладость, сочную и цветную, как миллион радуг, и умирал от наслаждения и вседозволенности, и ебал, ебал, ебал свою Глашу из глуши, заливая ее сладостью тающих яиц. Сперма текла по ее ногам вперемешку с кровью, а Геннадий Петрович все никак не мог успокоиться и распирал хуем горячий кармашек, вздрагивая в нем последними сладкими отголосками, и натягивал на себя бедра, жадно оттопыренные кверху...

Потом он сгреб Дашу, распластанную на полу, и усадил к себе на колени: — «Даша, Дашенька, родная моя... « Даша сзади была вся липкая, будто сидела в меду. Она всхлипывала, и Геннадий Петрович обцеловывал ей все тело сразу, изливаясь благодарностью и заглушая совесть. «Дашуля, девочка моя, любимая» — хрипел он, хлюпая носом; хуй его, даром что выпотрошился до капли, уже твердел и лез кверху, и Дашино наласканное, натисканное тело было для него райским бальзамом; усадив ее на себя верхом, Геннадий Петрович надел ее себе на хуй и вплыл в разъебанное нутро, натянув его, как пальто на вешалку.

— Даша, Даш, как хорошо, — ныл он и целовал ей соски, пухлые, намученные и розовые, как маленькие розаны. Даша ерзала на его хуе; потом, со стоном подавшись к нему, вцеловалась в его рот — и они сплелись в голый, хрипящий, кусачий ком, прыгающий на стуле, как на мустанге.

Вскоре не было ни слов, ни ласк — один только жесткий ритм прыжков, и с ним — совместные выдохи:
— Иых... Иых... Иыых... Иыээх... Иэааа. .. Иэаууу...

Дашин писк сливался с рыком озверевшего Геннадия Петровича. Он чуял, что Даша близка к оргазму, и изо всех ...  Читать дальше →

Показать комментарии (75)

Последние рассказы автора

наверх