Май-Сентябрь. Часть 2: Темная лошадка

  1. Май-Сентябрь. Часть 1: Гроза
  2. Май-Сентябрь. Часть 2: Темная лошадка

Страница: 3 из 4

дали? Вы извините, что я так, просто меня Женька спрашивала, ей рассказал кто-то... Она очень-очень интересуется...

— Правда, — вдруг сказал Колосков, хоть собирался сказать совсем другое.

— Ааа... это что... из-за нее?

— Да. Из-за нее.

— Ээээээ... — Палкина с ужасом и восторгом смотрела на Колоскова.

— На этом прессконференция окончена. Благодарим за внимание.

Он поймал Зоин взгляд, развернулся и пошел прочь.

Через час зазвонила мобилка.

Это мог быть кто угодно, но Колосков почему-то медлил, нащупав ее в кармане и боясь достать.

На восьмом звонке он все-таки вынул жужжащий аппарат, посмотрел на экран и усмехнулся:

— Да, Лопахина. Я тебя слушаю.

— Алексей Палыч, здрасьте... — услышал он глухой голос. Голос так стеснялся, что от его флюидов сами собой сжимались плечи. — Алексей Палыч... Я хотела извиниться...

— За что, Женя?

— За то, что я тогда... во вторник... Извините, ладно? Ну пожалуйста...

— Ладно. Проехали, — сказал Колосков, и добавил: — Я на тебя тогда вообще не обиделся. Вот честно. Честное историческое.

(«Или истерическое», подумал он про себ)

— Да? Спасибо вам... Алексей Палыч...

— Он самый.

— Алексей Палыч, я тогда не дослушала, что вы хотели мне... Может, мы еще встретимся, и вы договорите? А? То, что вы хотели тогда сказать?..

— Ладно, — отвечал Колосков, холодея. — Так и поступим.

— Классно... А где?

— У меня дома. Ты уже выписалась? Я сброшу тебе смской адрес. Я тут рядом. Приходи прямо сейчас. Вот прямо сейчас. Сможешь? Жду.

Он сунул мобилку мимо кармана, чертыхнулся, подобрал ее и зашагал домой.

***

До того, как позвонили в дверь, он успел отмерить по квартире километра два, подставить голову под кран, съесть три соленых помидора (хоть ни капельки не хотелось), провести минут семь перед зеркалом и прочитать своему отражению нотацию, из которой следовало, что он — взрослый мужик и педагог, опытный, уравновешенный и...

Звонок как раз застал его перед зеркалом.

Отпрыгнув, будто его засекли, Колосков принял, как ему казалось, отцовско-заботливое вид, вдохнул, выдохнул, снова вдохнул — и пошел к двери.

Он не мог понять, почему он так волнуется.

«Привет, Женя», хотел сказать он, открывая дверь, и уже прокашливался, придавая голосу педагогическую бодрость. Но не сказал.

Женька стояла перед ним.

Застывшая, ожидающая, перепуганная до смерти, и до смерти же красивая — жалобной красотой зверя, глядящего в глаза хозяину — будет ли тот его топить...

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Потом — Колосков понятия не имел, как это получилось, — Женька вдруг оказалась у него в объятиях, и он ее мял, наслаждаясь тем, что она жива, ерошил ей волосы и целовал в ухо, в шею, а потом и в глаза, слизывая горькую косметику с ее век.

Он не знал, совершенно не знал, почему так вышло, — но Это уже вышло, и уже нельзя было ничего сделать. Уже ее личико ткнулось в шею Колоскову и щекотало дыханием и влагой губ, не смевших целоваться, и сам Колосков чертил кончиком языка, как кисточкой, дорожки на ее лице, подбираясь к стесняющимся губам, влипшим в его шею, как в убежище...

Он не понимал, что это и как это. Он никогда не хотел Женю, никогда не думал о ней как о женщине, — так, во всяком случае, ему казалось, — и вдруг все рухнуло, или наоборот, воздвиглось, он не знал, — в одну секунду, без его воли, само собой. И Это было реальностью, а остального не было вовсе. Была Женя, были ее губы, к которым он подбирался миллиметр за миллиметром, — и вот уже раскрыл их кончиком языка и снял с них первую горькую пробу — коктейль из помады, соли и жгучей сладкой влаги...

Минуту спустя они целовались, высасывая друг друга горящими ртами, болевшими от засосов и от соли, и громко мычали от возбуждения и от страха, что не могут остановиться. Их втягивало друг в друга все крепче, и смертельно хотелось выкинуть все барьеры, от одежды до воздуха, и слипнуться в живой ком, клетка к клетке, чтобы общаться кожей и электричеством...

Женька вдруг закричала — надрывно, обжигающе, — от восторга и ужаса, клокочущего в ее теле.

Этот крик что-то подтолкнул или, наоборот, надломил, — и они оторвались друг от друга.

На полу валялось Женькино пальто. Пиджак Колоскова болтался на одном плече, Женькин свитер был задран вместе с майкой до самых ребер, и рука Колоскова мяла матовую кожу поясницы, проникая под джинсы.

— Жень, — прохрипел тот. Слова казалась вопиюще чужими и лишними, но так было надо. — Жень... Нам так нельзя. Понимаешь, Жень?

Он убрал руку из-под ее джинсов, — и тут же вернул ее, только не на голое, а на свитер.

Женька смотрела на него глазами-углями, темными и обожающими. Колосков тут же провалился и утонул в них, растеряв все слова.

Пришлось собирать их снова:

— Жень... Не надо. Не надо, — шептал он, не отпуская ее.

— Почему? — одними губами спросила Женя.

— Нельзя. Ты еще девочка, я твой учитель... Нам нельзя так. Жень, понимаешь? Не надо. Ну не надо, не надо, пожалуйста, Жень, — умолял он ее, как пацан.

Женя вдруг отпрянула.

— Я знаю, почему ты не хочешь, — глухо сказала она. — Это все он, да?

— Кто «он»?

— Директор... Ты брезгуешь. Он меня испортил. Я сама собой брезгую. Засыпаю — и вечно его это во рту, как живое... Я красивая, я ведь знаю... хоть и не такая прям супер-пупер, но красивая... Почему ты не хочешь? Потому что я грязная, и ты брезгуешь... Он слюнявил меня всю, я после него липкая, вся липкая, я никогда не смогу отмыться, — бормотала Женя, не глядя на Колоскова.

— Жень, подожди. Все не так...

— Он и трахнуть меня хотел, но я не дала, сказала, что в суд... Так он лизал и тискал меня всю... Липкая! Липкая! Я липкая! — кричала Женька и ревела, брызгая на него слезами. — Я знаю... Поэтому ты не хочешь... Гэээээ! — она выдернулась из его объятий и побежала по коридору.

Колосков ринулся за ней, поймал, и она билась, как зверь, в его руках, и ревела на весь дом, а он тащил ее обратно, в квартиру. Втащил, захлопнул дверь и повернулся к Женьке, сползшей на пол. Ее щеки чернели потоками размазанной туши, как у индейца или шамана...

Вдруг он будто вспомнил что-то.

— Жень... Жень... — он опустился на пол рядом с ней. — А знаешь что? А давай мы с тобой проведем обряд.

— Какой еще обряд? — спросила Женька, давясь слезами.

— Магический. Очистим тебя от скверны. Только ты должна слушаться и ничему не удивляться. Обещаешь?

Она слушала, и он продолжал:

— С тебя нужно смыть вот этот липкий след. Я смою его с тебя, и ты опять будешь чистой, как... как была раньше. Согласна?

Всхлипнув, Женька повернулась к нему:

— А что нужно делать?

***

— Можно!

Женька открыла глаза и вскрикнула.

Перед ней стоял шаман. Голый, в набедренной повязке из черного целлофана, в бусах из картошки, размалеванный, как зебра. В руках у него была черная банка с торчащей кистью.

Губы, опухшие от поцелуев и рева, невольно расползлись в улыбку.

— Встань, дочь моя! — провозгласил шаман. Женька встала, шаман поднял кисть, лоснящуюся от черной краски, и поднес ее к Женькиному лицу. Женька отшатнулась.

— Эээ, куда? Замри!..

Он коснулся холодной кистью ее щеки.

— Что вы делаете?!..

— Чернота впитает скверну, и я смою ее с тебя. Навсегда... Закрой глаза.

— Щекотно... — Женька зажмурилась, и шаман вычернил ей веки, лоб, а потом и все лицо, от подбородка до ушей. Краска была глянцевой и блестящей, как вакса.

— Иди сюда... Взгляни на себя, дочь моя!

Он подвел ее к зеркалу. Оттуда на них уставилась страшная чертячья рожа с белками глаз. Женька взвизгнула:

— Ааааай! Кошмарики какие!..

— Это только начало. Раздевайся.

— Как?

— Полностью.

— Вы что, хотите меня...

— Так надо. ...  Читать дальше →

Показать комментарии (32)

Последние рассказы автора

наверх