Сделка

Страница: 5 из 6

иглами по распаренным грудям, и глядел в ее масляные, туманящиеся глаза. — Ах да, я забыл. Ты же у нас без пяти дней девственница...

Ей было так приятно, что она даже не стала язвить в ответ. Я поливал ей соски, переходя скользящим движением к затылку и коже на голове, и потом обратно, и снова, и снова; потом спустился ниже, к животику...

— Раздвинь ножки, Бобик.

— Раздвинуть или задрать? — спросила она хриплым басом. — Я все-таки Бобик...

— По желанию...

Я вдруг тоже охрип и заговорил, как она. Струйки уже поливали ей шерсть на лобке, и Бобик громко сопела. — Раздвинь!..

Она не шевелилась.

— Давай-давай, не бойся. — Я опустил душ еще ниже, на губки, и она не выдержала — ухнула, и не басом, а тоненько так, жалобно, как котенок, и все-таки раскорячила коленки, с ужасом глядя на меня. — Шире, еще шире! — Она присела ниже, и я начал пытку душем, от которой Бобик немедленно захныкала тоненьким котеночьим голоском.

Когда-то моя первая любовница проделывала это со мной, и я знал, что чувствуешь, когда струйки душа ползут к беззащитным гениталиям, и все тело окутывается миллионом мурашек, а струйки все ближе, ближе к самому чувствительному, и от этого жутко, жутко до кислоты во рту, и кажется, что — вот, струйки доберутся Туда и ужалят в сердцевину, и ты умрешь, лопнешь от сладкого яда; но они добираются и жалят, и не просто, а по кругу, снова и снова, обжигая все нервные окончания — и ты захлебываешься смертельной сладостью, от которой некуда бежать, и у тебя между ног полыхают радуги и цветут огненные цветы...

Бобик уже хватала воздух ртом и выгибалась, выпятив сиси. Они у нее прямо-таки кричали, и я теребил и шлепал эти мягкие наливные шарики, задевая сосочки, но вскользь, мимоходом, чтобы намучить ее еще сильней.

— Никогда не делала себе так? — шептал я, поливая ей клитор, лиловый от возбуждения. Она молча мотала головой. Я вдруг сунул туда руку и завибрировал в мокрых лепестках. Бобик взвыла благим матом. — А так?

— Ииииыыы... так делала... ыыыы... только...

Она упала на меня, вцепившись в плечи, а я стоял, как Атлант, рискуя грохнуться вместе с ней, и дрочил мокрый бутон, и потом влип в него хуем, протолкнулся и вогнал свой разряд глубоко внутрь вымокшего тела — туда, туда, вот туда, глубже, и глубже, и еще, и еще глубже...

— ИИИИИИЫЫЫ!!! — вопили мы, хватаясь за мокрые плечи, бедра и бока. Брошенный душ поливал нас, как грядку, каскадами щекотных капелек, бивших в нос и в глаза.

Не знаю, как мы удержались на ногах и не покалечили друг друга.

Потом я принес ее в кровать, и там обтер с ног до головы, как ребенка...

— Дааааааа... — стонала она. — У меня сегодня такое чувство, что это не вы заказали меня, а я вас.

Вот вредина!

— Даже после того, как я трахнул тебя в ванной?

— Не «трахнул», а «выебал». Соблюдайте выбранный дискурс!

Я промолчал. Потом спросил:

— А не подметил ли ты, Бобик, странную вещь?

— Какую?

— А такую: мы с тобой лежим уже около часа, не трах... миль пардон, не ебемся... деньги я тебе отдал, ты их пересчитала при мне... и...

— И?

— И... тебе не кажется, что мы с тобой все никак не можем расстаться?

— Выдворяете меня?

— А ну не виляй!

— Не буду. Нет, мне не кажется. А даже если и кажется, я об этом не скажу.

— Почему?

— Потому.

— Владик?

— Да, Владик!

— Но тем не менее ты не уходишь. И даже не одеваешься.

— Как не одеваюсь? Очень даже одеваюсь! — она приподнялась, чтобы встать с кровати. Я придержал ее:

— Погоди. Погоди, Бобик...

— Что?

Я посмотрел на нее. Потом прильнул к ее губам.

Один поцелуй может быть запретней и слаще нескольких дней секса без тормозов. Я влипал губами в ее губы, зная, что это нельзя, что все позади, и она знала это — и отвечала мне, чем дальше, тем горячей, хоть перед этим досыта утолила свою похоть...

Минута — и мы слепились в единый стонущий комок.

— Бобик, — говорил я, жаля ее языком в раскрытые губы. — Ну как мне тебя отпустить? Как? Каак? Кааак? — вопрошал я на каждом толчке, и Бобик отзывалась мне:

— Аа? Ааа? Аааа?..

***

Я не видел ее полторы недели.

Ровно настолько меня хватило: полторы недели цинизма, реализма, практицизма и других измов, хором гласящих, что нам не по дороге, и нужно гнать приблудного Бобика из души, гнать поганой метлой, пока не прописался...

— Где тебя найти, если что? — спросил я, когда она стояла в дверях.

— Если ЧТО?

— Если что-нибудь.

— Ха. Там же, где и нашли. Планета Земля, посадочный пункт одиноких бобиков...

Умная, чертовка. Ничего не сказала, но в то же время...

И вот я здесь. На «посадочном пуктне». В том же месте, на той же скамейке.

Сижу уже три часа, потому что у меня нет ее телефона, адреса, нет даже имени — только место. Место встречи, как в том самом фильме.

Никакой надежды на то, что я дождусь ее, что она появляется на «посадочном пункте» чаще, чем раз в жизни. И...

... И когда она все-таки появилась, никем не званная, и стала тревожно высматривать кого-то, и увидев меня — окаменела, повернула назад, и все-таки развернулась и пошла, даже побежала ко мне, — вот тогда я разволновался, как никогда в жизни, и почему-то сдерживал улыбку, прущую навстречу ей, как бурьян после дождя...

— Здрасьте!

— Забор покрасьте. Падай, чего стоишь?

— Эээ...

Она улыбнулась и плюхнулась на мою скамейку, в метре от меня. Не близко и не далеко.

— Как дела?

— Отлично! А у вас?

— У меня так себе. И у тебя тоже.

— Почему это?

— Потому что не выходит у тебя вилять. Не получается.

— Не получается?

— Не-а. Давай рассказывай.

— Нуууу... что рассказывать?

— Для начала расскажи, сколько раз ты продавала девственность.

Молчит. Не ожидала.

— Эээээ...

— Не экай. Сколько? Четыре? Пять?

— Ээээ... Три.

Она скрючилась, но тут же выпрямилась.

— Три. То есть вы были третий. Такие... шарики с красной краской, как икринки, знаете? Типа кровь... Как вы догадались? И когда?

— Во второй день. Девственницы так себя не ведут. И трахаются иначе, и пизда у них другая. Изнутри.

— Изнутри?

— Да. И никакого Владика нет.

— Есть!

— Нет.

— Есть!!!

— Нет! А ну не вилять!!!

— Откуда вы знаете?

— От верблюда. У тебя минимум за месяц до меня был регулярный секс. Не знаю, Владик это или нет, но вряд ли он инвалид. И еще думаю, что их у тебя много, Владиков этих.

Молчит.

— Сколько? Четыре? Пять?... Зачем?

— А вам какое дело?

— Какое дело? Сейчас объясню. Ты — красивая, сексуальная, умная, талантливая девушка, Бобик. Пожалуй, ко всему этому можно прибавить слово «очень». Очень красивая, очень талантливая, и тэ дэ. И тебе восемнадцать лет. ЧЕЛОВЕК В ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ — НЕ ВЗРОСЛЫЙ ЧЕЛОВЕК. Человек в восемнадцать лет — ребенок, который не ведает, что творит. Даже если это очень умный ребенок, как ты. Понимаешь? Мы с тобой НЕ равноправны. Ты НЕ свободна в своем выборе, Бобик. Я НЕ спокоен за тебя. Вселенная НЕ заинтересована в том, чтобы такой замечательный экземпляр, как ты, превратился в обыкновенную шлюшку. Или даже не в обыкновенную, а очень хитрую и талантливую. Улавливаешь нить?

— Когда мы с вами познакомились, вы думали не так.

— Да, Бобик, не буду вилять. Думал. Был такой грех.

Молчит.

— Тебя как звать-то?

— Зачем вам?

— Не хочешь — не говори.

— Глаша.

— Врешь.

— Вру. Мира. Мирослава. Щас не вру, честно.

— Мира?... Ты cюда часто ходишь, Мира?

— Ээээ... вот сюда?

— Да. Вот сюда.

— Вот на эти лавочки?

— Вот на эти лавочки.

— Нуууу... Вообще-то нет, но...

— Но?

— Но... Вообще-то да. Не вилять — так не вилять. Я ищу ...  Читать дальше →

Показать комментарии (75)

Последние рассказы автора

наверх