Уездные розги. Глава первая: Барышня

  1. Уездные розги. Глава первая: Барышня
  2. Уездные розги. Глава вторая: Уроки
  3. Уездные розги. Глава третья: Кузина Сашенька

Страница: 3 из 4

вам, барин, могу одолжение сделать.
Тронутый до глубины души лакейской преданностью, я смягчился. В конце концов, разве мы не в ответе за тех, кого мы приручили?
— Ладно уж, оставайся. Спать будешь на кухне. Чтоб в чистых комнатах я тебя больше не видел! Никаких мне от тебя одолжений не надо.

— Конечно, у вас тут теперь кралечка.
— Молчи! Сам ты кралечка. И когда только дерзить перестанешь?
— Простите, барин, великодушно! Больше никогда рта при вас не раскрою!
— Как же, так я тебе и поверил. Ступай.
Никитка, однако, не только не ушел, а наоборот, стал подползать ко мне на коленях.
— Я у вас, барин, просить как не знаю. Ради Христа! Я вам все сполна отработаю!
— Ты говори яснее! Деньги что ли нужны?
— Жалованье свое прошу вперед. Я понимаю, что не заслужил, да только край! Не на кого больше надеяться. Мамка моя хворая, работать не может. Нас у нее двое, я, да сестрица. Сестрица, Надюша, в доме на Большой Почтамской служит...
— Это полненькая такая? Кудри как у тебя?

— Да, только сейчас она там не работает. Заразилась дурной болезнью, сифилью, а хозяйка убыточную держать не станет. Вернулась к матери и живет. Им уход нужен, деньги на лечение, а у них есть нечего.
— Сколько?
— Пока рублей сорок хватит.
— Ты столько не стоишь! Ладно, держи, сестре скажи, как вылечится, пусть приходит благодарить.
— Это уж всенепременно! — воскликнул мигом просиявший Никитка и, зажав деньги в кулаке, подпрыгнул чуть не до потолка.
Вечером я пошел проведать барышню. Она лежала тихо в темной комнате, но чувствовалось, что она не спит. Я молча лег рядом, не касаясь её. Мы пролежали так довольно долго, пока я не решился нарушить молчание.
— Эжени, прошу вас, дайте мне вашу руку.
Она послушалась. Я провел её кистью по своим глазам, с бесконечной нежностью приложил ладонь к губам. Рука была как мертвая.
— Вы боитесь?
— Да, — прошептала она.
— Того, что я на вас наброшусь?
— Нет. Не знаю. Мне просто страшно.
— Прошлый раз я вам сделал что-то страшное?
— Да.
— Что же?
— Вы меня страшно унизили.

— Может быть, я был излишне жесток сначала? Когда диктовал вам свои условия? Кстати, вы тогда держались молодцом. Но ведь вы сейчас не об этом, правда? Вы о том, что было потом. А потом я не пытался вас унизить: сначала мне стало вас жалко, затем я воспылал к вам страстью. Что ж тут удивительного? Вы были со мной в постели голенькая (вот как сейчас) и, кажется, благосклонно принимали мои ласки.
— Вот это-то и унизительно для меня!
— Ах, да! Хорошая леди — мертвая леди. Этому вас учат в пансионах? Вы позволили себе...
— Прекратите!
— Хорошо. Если уж вы хотите быть униженной, то я не могу вам в этом воспрепятствовать. Спокойной ночи, сударыня.
Я со своим оскорбленным достоинством удалился в кабинет. Но сон не шел ко мне. Пришлось спуститься вниз и растормошить сладко сопящего Никитку.
— Я сейчас, мигом, — прошептал он, смекнув, чего от него хотят.

Через минуту ко мне проскользнул растрепанный Ганимед. Он успел сполоснуть водой заспанную рожу, впрочем, это не особо помогло. Волосы он не помыл, но зато густо напомадил.
— Что, не дает барышня? — съязвил-таки-не удержался Никитка.
— Тебе, кажется, рот занять нечем?
Умеет, подлец, этого у него не отнять. Даже слишком хорошо умеет!
— Полно тебе, Никит. Иди, ляг ко мне.
— Ну вы и распутник, барин, — изрек Никитка, подставляя свой роскошный афедрон.
— А сам-то? Задницу, небось, салом смазать не забыл.
— С вами забудешь... Ой!

Я нащупал напряженный мальчишеский уд и сжал его. Никитка засопел и принялся подмахивать. Ласкою надо, ласкою, даже с мальчиком. Вскоре с него брызнуло мне на пальцы. Я тоже постарался не затягивать. Хорошо, что с ним можно особо не церемониться — это порой бывает так утомительно. Хотел обтереть руку о никиткину голову — вляпался в жир. Обтер о влажную гладкую спину. Никитка перехватил её и с чувством поцеловал.
— Ручка у вас, барин, сладкая! И где вы так насобачились, а?
Как всегда, лучше бы он молчал. Перед мои внутренним взором предстала дивная смугло-золотистая задница юного Смурова. Я снова услышал его горячий шепот:
— Не слишком грубо, mon cher, но и не слишком нежно... Тут несколько иная постановка кисти...
Никитка громко пустил ветры.
— Пошел отсюда! Еще раз голову напомадишь — побью.

Почувствовав себя снова в фаворе, Никитка обнаглел пуще прежнего. Настасья пришла жаловаться: у нее опять пропала мелочь.
— Он тебе хоть на кухне помогает? Пол языком чистит? Помои руками выскребает?
— Какие там помои! Давеча дала ему гуся ощипать, так он отказался! Ногти, говорит, обломаю.
И верно. Во внешности Никитки произошли разительные перемены. Раньше, помнится, его невозможно было заставить шею помыть. Теперь благоухает духами. Как-то раз я обнаружил у него в волосах вплетеную ленточку. Что бы это могло значить? Я сделал вид, что ушел на службу, а сам через черный ход тихо вернулся домой. Мой маневр остался незамеченным. В зале я услышал голоса и смех. Подкрался и заглянул в неплотно притворенную дверь.
Эжени в лучах утреннего солнца стояла посреди комнаты. В руках у нее горело и сверкало что-то нестерпимо яркое, алое.
— Вот, Ники, примерь. Я тебе по вороту стеклярусом обшила, а по кайме — тесемкою.

Никитка, встряхнув кудрями, принял у нее из рук шелковую рубашку.
— Спасибо, барышня! Ручки у вас чистое золото!
— Нет, ты примерь сейчас. Мне надо посмотреть — впору ли?
Мелькул белоснежный торс моего Ганимеда и облекся струящимся алым шелком. Эжени деловито оглаживала его плечи.
— Вроде бы впору. Ну-ка, повернись.
Никитка взметнулся, взвизгнул по-бабьи и пустился в пляс:
— Аиии!
— Постой минутку спокойно, не мельтиши!

А тот поднял её на руки и закружился по комнате. Она отбивалась, болтая в воздухе ногами, заливаясь смехом. Хохоча, они вместе упали на софу.
— Ох ты и растрепа, — отдышавшись, вымолвила Эжени, — дай причешу.
Она достала из кармана гребешок и принялась расчесывать никиткины кудри. Тот, мурлыча, положил голову ей на колени.
Я уже не знал, кого из них я ревную больше. Как будто почувствовав мои мысли, Эжени опустила гребень и вздохнула.
— Барышня, милая, что вы так вздыхаете?
— Тяжело мне, Ники. Грустно... Да ты не поймешь.

Никитка серьезно поглядел на нее.
— Чего тут не понять? Была барышня — стала блядышня. Ясное дело — тяжко.
Это удивительно, но она и не подумала обидеться!
— Ну и что мне делать, Ники? Удавиться?
— Не надо. Живи.
— Как жить?
— А запросто, как я живу. Мне знаешь, что приказчики кричат, когда я мимо лавки прохожу?"Мать потаскуха, сестра потаскуха, и сам потаскуха!» И что мне, по-твоему, удавиться надо?
— Я так жить не хочу.
— А что же ты хочешь, барышня? — Никитка подобрался к её ножкам и снял один башмачок. Второй слетел, еще когда они кружились по комнате.

— Чего я хочу, того не вернуть. Я хочу, чтоб все было как раньше.
— Раньше-то уже прошло. А чего ты хочешь сейчас?
Эжени молчала. Никитка незаметно стянул с её ножки чулочек.
— Выйти замуж за него хочешь, так ведь? — вкрадчиво продолжал он.
Никитка снял и второй чулок и теперь держал в руках её белые маленькие ножки, дышал на них, то и дело целуя.
— Так это запросто можно устроить, — неожиданно брякнул он.
— Как? — воскликнула Эжени.
— Первым делом — привяжи...
— Как? — снова спросила Эжени.
— Ну, это уж тебе виднее, — смутился Никитка. — Тут как на рыбалке. Лучше всего ловится на живца.
— На живца?
— Да. Нужно просто позволить себя сожрать, — тихо сказал он.

— Фу, Ники. У меня от тебя мурашки по коже.
— Где мурашки? Вот я их! — Он задрал ей подол до колен — белые, нежные! я их еще не видел! — и нырнул с головою под юбку. Эжени откинулась на спину и закрыла глаза.
— ...  Читать дальше →

Показать комментарии (3)

Последние рассказы автора

наверх