Легенда о Восьмом Марта. Часть 1

  1. Легенда о Восьмом Марта. Часть 1
  2. Легенда о Восьмом Марта. Часть 2

Страница: 2 из 4

Афраний привык к мукам и к смерти, как к воздуху. Они были связаны для него с войной, с походами, а в последнее время — и с казематами. Но жизнь людей, которых он видел вокруг себя — обычная жизнь с ее бытом, с привычками и мелочами — не сочеталась в его уме с пыткой и кровью. И вот Камилла, нежная, юная Камилла, почти ребенок, обречена на мучения, при одной мысли о которых вино просилось прочь из желудка.

Он не решался зайти к ней. Впервые он ясно сознавал, что трусит, что не сможет не только говорить с ней, но и смотреть в ее агатовые глаза, — и презирал себя, и глушил презрение тройными порциями вина. Он знал также, что не нарушит свой долг, а значит — Камилла обречена.

Но... все-таки он не выдержал. Все-таки он спустился к ней, когда узнал, что ей предстоит пройти первый этап: бичевание ремнями. Это было всего лишь очень больно, но не смертельно и даже не увечно. Конечно же, Камилла не отречется от своей веры — и тогда ее ждет то, о чем нельзя и думать. Нужно было сказать ей об этом, пока не поздно.

Известие о грядущем бичевании Камиллы окунуло Афрания в гадкий холодок. Отгоняя звон в ушах, он увидел тогда перевернутую комнату и осознал, что был в минутном обмороке...

Когда вечером Афраний вошел к ней в камеру и увидел ее — он не смог сдержать крика.

Во-первых, он впервые увидел Камиллу обнаженной.

Она висела, привязанная к крестовидной перекладине, и распущенные ее волосы обвивали ее тело до самых ног. Ее фигура стекала вниз плавным изгибом, как волна. Талия была не толще ноги любого легионера, но бедра налились уже сочной силой, распиравшей их вширь, и на срамных губках вился густой пушок; груди топорщились упругими плодами, соски — маленькими пухлыми бутонами...

Это было самое тонкое и гибкое тело на свете, почти уже зрелое для любви, но такое трогательное, что возбуждало не похоть, а умиление — как и все полудетское, полувзрослое, только-только распускающееся к жизни.

... И это нежнейшее из тел было покрыто густыми кровоподтеками — сверху донизу, от плавных ножек до плеч. Лиловые полосы и ссадины пестрили на коже Камиллы, как на шкуре зебры. Афраний видел все, что угодно, — но увидев распятую Камиллу, голую и исхлестанную, снова ощутил гадкий холодок в груди.

Измученные глаза Камиллы, увидев Афрания, все же оживились. Она была удивлена:

 — Вы? — услышал Афраний слабый голос. — В таком виде, господин вояка, я, кажется, еще не беседовала с вами...

Она находила в себе силы для иронии, хоть губы ее едва шевелились. Голос ее был надорван криком и звучал, как надтреснутый колокольчик.

 — ... Бьюсь об заклад: недавно вы были готовы... ну, скажем, съесть всухомятку все диалоги Платона... для того, чтобы увидеть меня в таком виде. Не так ли? А я умерла бы со стыда... но сейчас мне, пожалуй, не до стыда. Правда, косметика, которой меня разукрасили ваши геркулесы, вряд ли вам по душе... Я, кстати, была удивлена, узнав у них, что вы — местный кесарь...
 — Камилла!..

Афраний пробыл у нее три часа. Он убеждал ее, молил, требовал, тряс ее за избитые плечи, кусал губы и ругался так, что урчало в животе. Под конец он рассказал ей, ЧТО ждет ее, запинаясь и холодея от собственных слов. Камилла слушала, и в ее глазах проступал ужас.

Наконец, когда Афраний выдохся и замолчал, она сказала:

 — Вот как... Значит, вот как...

Губы не слушались ее. Афраний видел, что она смертельно напугана, до дрожи, до обморока, — и взмолился:

 — Отрекись от своего бога, Камилла! Поклонись старым добрым римским богам, пока еще не поздно!

 — ... Ммм... — Губы Камиллы пытались что-то произнести, и Афраний скорее понял, чем услышал — «нет». Через мгновение Камилла овладела собой — и тихо, внятно сказала:

 — Нет, Афраний. Я знаю: вам непонятно это. Я... я не виню вас. Я... Скоро я умру, и поэтому можно говорить все, что думаешь. Вы хороший человек. Я была рада встречам с вами. Я думала о вас, и много. Сейчас вы не понимаете меня, но у вас острый ум, доброе сердце, и когда-нибудь вы поймете. Когда-нибудь вы присоединитесь к свету веры Христовой, потому что этот свет — и в вас...

Изрыгая проклятия, Афраний бросился прочь из камеры. Это было самое страшное: агитация стражей закона. Камилла наверняка говорила точно так же и с «геркулесами»...

Он бежал, не взвидя света, и на бегу почувствовал то, что уже было раньше: гадкий холодок расточился по телу, ударил в голову... Афраний упал. Глаза застилал красный туман, в ушах звенело... «Что со мной, еби меня сатир? И почему она сказала, что у меня доброе сердце? Еби ее мать тысяча сатиров в рот, и в зад, и прямо в сраные ее потроха...»

В тот вечер он напился, как свинья, а затем жестоко выебал юную, ни в чем не повинную крестьянскую девочку, проданную отцом — и в узкое, неспелое еще лоно, и в попку, едва не лопнувшую от его мясистого фаллоса. Девочка плакала, хоть и излилась семенем от нестерпимой полноты в кишках, — а пьяный Афраний, не отпуская ее, мял рукой ее истерзанное лоно, исторгая из него новые и новые потоки. И девочка изливалась и второй, и третий раз, и хрипела, потрясенная своей любовной казнью, а Афраний все мучил и мучил ее, называя Камиллой, хоть она была Децией, и думая, что же ему делать.

***

Он не сделал ничего. В его силах было остановить пытку, но для этого нужны были веские основания, вроде покаяния осужденной, приказа легата или самого кесаря, — а лгать Афраний не мог. Ему до сих пор снился кошмар — как он, Афраний, стоит перед самим кесарем, и кесарь спрашивает у него, глядя ему в глаза: «Марк Терций Максимилиан Афраний, где твой друг, предатель Грациан?»

Если христиан из рабов и плебса полагалось просто распинать, как воров и убийц, то христиан из патрициев надлежало мучить до тех пор, пока они не отрекутся от своей веры или не умрут. Распятие было слишком позорной смертью для благородного сословия, — увечье считалось куда более достойной мукой. В частности, женщинам надлежало отрезать части тела. Сегодня пришел черед Камиллы, и Афраний знал, что ей уже отрезали уши, потом отрежут нос, потом нижнюю губу, потом...

Этот день — 9 марта 1042 года (*292 года н. э. по нашему календарю — прим. ав) — стал самым страшным днем в жизни Афрания. Весь этот день Афраний проплавал в липком красном тумане. Он не мог ничего есть, и всякий глоток вина выблевывался обратно. Афраний пытался взять себя в руки, отрешиться от страстей, как завещал великий Сенека, но не мог думать ни о чем, кроме окровавленного туловища Камиллы. Зайти к ней казалось ему страшнее, чем попасть в плен к дакам, обматывающим кишки пленников вокруг их головы, — но Афрания болезненно тянуло туда, как преступника на место преступления.

В полдень он не выдержал и подошел к ее камере, — и бежал прочь, содрогнувшись от звериного вопля Камиллы, разрезаемой заживо, и потом полчаса держал голову под ледяной струей фонтана. Но вечером ноги сами привели его к камере. Трясущимися руками он открыл дверь — и стиснул зубы, чтобы не заорать. На перекладине висела окровавленная туша без ушей, без носа, без нижней губы, без грудей, без срамных губ, без пальцев на руках и на ногах. Глаза у туши были закрыты, но кровавые круги, зиявшие на месте грудей, вздымались кверху: то, что было недавно Камиллой, все еще не желало умирать.

Афраний почувствовал, как багровый туман всасывает его в себя. Он упал, сжав голову руками, и бился головой об пол. В клубах тумана, застилавшего белый свет, ему вдруг явилась нелепая мысль, и Афраний ухватился за нее с надеждой сумасшедшего. «Слушай меня, бог Камиллы, — кричал он, — если ты действительно умеешь делать чудеса, как про тебя говорят — верни ее! Она отдала тебе свою красоту и жизнь — исцели ее, верни ей тело, верни ее! Верни ...  Читать дальше →

Показать комментарии (7)

Последние рассказы автора

наверх