Ангел и дьявол Паши Малютина

Страница: 2 из 4

нельзя было проснуться, и пробуждение все время оказывалось частью сна...

— Ты... ты хочешь меня... бросить? — спросил он, не понимая, реальность это или новый виток его кошмара.

— Нуууу... хуже. Гораздо хуже.

— Ты... умрешь? — тихо спросил Паша.

Козлик бессовестно рассмеялась:

— Конечно, умру. Когда нибудь. Не надейся от меня так быстро избавиться, понял? Нет, Пашутка. Просто у нас с тобой будет ребенок.

— Чтооо?

— И никаких абортов я делать не собираюсь, ясно тебе? Я Козлик, а не живодер.

Это было в последнем классе.

С того дня и пошла круговерть, в которой Паша варился до сих пор. Пять студенческих лет промелькнули одним днем, доверху набитым зубрежкой, памперсами, воем юного Эдуарда, детской кухней, собеседованиями, увольнениями, ночными подработками, сном в метро и свинцовой усталостью в теле. Эдик вырос, пошел в садик, в школу — а круговерть все вертелась, и дни мелькали и мелькали, и некогда было остановиться и перевести дух...

Козлик была идеальным товарищем. Она никогда не ссорилась с Пашей, никогда не теряла чувства юмора и всегда, в любую минуту была готова помочь, даже если валилась с ног. Ее вечная насмешливость отлично поднимала настроение, и для Эдика не было приятеля веселее мамы.

И у Паши не было никого ближе Козлика. Наверно, поэтому у него никогда не было друзей-мужиков.

— Черт подери, — говорил Паша, — с тобой мне и пивная пофигу.

— Не чертыхайся, — отвечала ему Козлик, — а то черт услышит и заберет тебя. Кто мне тогда будет торбы носить?

Она не изменилась с детства: была такой же ершистой и независимой, никогда не говорила о своих чувствах, а на ее ласкательные с непривычки можно было обидеться. На голове у нее был короткий ежик, который она старательно обесцвечивала добела. С ним она была похожа на инопланетянку Нию из старого фильма «Через тернии к звездам».

«Козлик — лучший в мире друг. Мне подарили настоящую дружбу», думал Паша, «но так и не дали любви...»

Он изменил ей еще в школе — и с тех пор привык к сексу на стороне, как к соусу, без которого жизнь была бы безвкусной, как пустая гречка.

Иногда ему казалось, что он так и не проснулся в тот день, когда Козлик разбудила его и сказала о ребенке, и все это приснилось ему, и продолжает сниться, и сам он продолжает спать, и вся его жизнь с тех пор — затянувшийся сон, и все, что нужно сделать — проснуться и стряхнуть его...

***

... Вдруг поняв, что маршрутка стоит на месте, Паша открыл глаза.

Из пустого салона выходили последние головы и спины. За окном был пустырь, стена леса и облезлая табличка — «13-я линия». Конечная.

Замечтавшись, Паша проехал свою остановку и заехал к черту на кулички. Теперь или ждать полчаса обратной маршрутки, или пилять пëхом шесть остановок. Черт.

— Черт, — сказал Паша, выходя на улицу, к облезлой табличке. — Черт! — повторил он, глядя на километры пустыря и гаражей.

— Я здесь, — послышалось сзади.

«Шуточки, блин», подумал Паша, и все-таки похолодел.

На скамейке сидела фигура в пальто.

С минуту Паша смотрел на нее, потом хотел развернуться и идти, — но фигура повторила:

— Я здесь. Ты звал меня?

— Очччень остроумно, — наконец сказал Паша. — А знаете, вы даже могли бы... Не знаю, читали вы Карамазовых и Фаустуса*, или...

_________________________

*«Братья Карамазовы" — роман Федора Достоевского, «Доктор Фаустус" — роман Томаса Манна. И там и там фигурирует черт, одетый в современный костюм (прим. ав)

— За кого ты меня принимаешь? Не только читал, но и позировал. Непохоже получилось, переврали ребята... ну да ладно. Дело не в этом. Садись, в ногах правды нет.

Фигура подвинулась, и Паша замер в нерешительности.

«Псих», думал он. «Как бы так слинять, чтобы не обидеть. А то вдруг буйный...»

— Не. Не буйный, — сказала фигура, уставив в Пашу спокойные стальные глаза, и Паша снова похолодел. — ЗДЕСЬ не буйный. Так что, Пашутка, Павел Ильич? Жена надоела? Шелковых кудрей охота? Да ты садись, чего торчишь, как хуй?

Паша не столько сел, сколько упал на край скамейки.

— Вы кто?... Откуда знаете ме...

— Не пизди, — ответил черт. — Давай к сути, без лишнего бла-бла. Суть следующая: жена обрыдла до тошноты, девки донимают так, что хуй дулом торчит, особенно длинноволосые, кудрявые и тэ дэ. И измены нифига не дают, кроме терзаний, бо ты такой весь из себя благородный. Все верно? Ничего не напутал?

Он помолчал, глядя на Пашу.

— Не боись, Павел Ильич. Будет у тебя жена такая, что каждый ее трах... да что там трах — каждое прикосновение, каждый взгляд будет стоить всей вечной жизни с потрохами. И еще на сдачу останется. Я про твоего Козлика говорю, не боись, не буду я тебе чужую бабу совать. Не агитирую тебя, бо знаю, что согласен. Иначе не поднимал бы свою старую жопу и не летел бы сюда, к тебе. Стар я стал — по вызовам летать...

— А... что я должен делать?

— Ой-ей-ей! И это меня спрашивает начитанный интеллектюэль, ткскзть, филолог-академист? Не выебывайся, Павел Ильич. Сколько стоИт мир — цена одна и та же. Ладно, для проформы расскажу. Ты приходишь домой к жене, замечаешь в ней... скажем так, что-то новенькое, и через энное время любишь ее так, как никогда еще не любил. Даже в детстве на диване. И будет это продолжаться столько, сколько любви влезет в твою душу.

— Это как?

— А так. Думаешь, души резиновые? Всякая душа имеет предел вместимости. Умные люди чувствуют его и не перегружают душу ни любовью, ни чем другим. А дураки вроде Ромео-Джульетты и тэ дэ нагружаются по самое некуда, причем сразу, в один присест. Думал, почему знаменитые любови такие короткие? И — хрясь! Лопается душа. Это я тебе доступным языком излагаю, а как оно на самом деле, тебе знать не надо, да и не поймешь. Лопается душа, и снаружи не видно, что лопнула — вроде такой же человек, как и был. А дело-то в том, что все под луной взаимосвязано. Лопнула душа — и вся система ее взаимосвязей с миром летит к черту на рога. То есть ко мне. Рвутся невидимые нити, зашкаливает баланс — и все. Трагическая развязка. Так и с тобой будет.

— Что?

— А ты как думал — что сможешь рассчитать силы и не обожраться, да? Или что у тебя душа, как карман у вашего президента — весь мир заглотить может? Ну, думай, думай. Когда обожрешься, и душа твоя лопнет — будет одно из двух. Либо ты умрешь, и жена твоя будет подыхать с горя, и долго будет подыхать, десятки лет, — либо умрет она, а с горя будешь подыхать ты. Состаришься и будешь целовать ее трусики беззубым ртом. А когда умрешь — тогда ты мой. Впрочем, ты и сам в курсе дела.

— Доктор Фаустус, — сказал Паша. — Один в один. Только вот творческое горение заменили на любовный экстаз. Почти плагиат.

— А тебе не похуй? — прищурился черт. — Я могу тебе только знакомое предлагать. Вы, люди, понимаете только то, что узнаЕте. Давай уже свой палец, а то я замерз тут у вас...

— Палец?

— Ну да. Чем контракт подписывать, забыл, что ли?

Паша долго сидел, глядя перед собой. Затем протянул онемевшую руку.

Черт достал иглу...

— Эээй, ты чё? — оскалился он, когда Паша в последний момент отдернул руку обратно.

— Я... мне надо все обдумать. Я не могу так... сразу.

— А. Ну думай, думай, Чапай, — разрешил черт, пряча иглу. — Уж что-что, а это я у вас отнять не могу. Это ваше святое — думать. Думай. Свистнешь, если что. Ни пуха, ни пера!

— К черту, — машинально ответил Паша и вздрогнул: рядом никого не было.

Он долго сидел на скамейке, глядя в одну точку. Затем встал и пошел к городу.

***

Он не помнил, как добрел домой.

— Тебя где носило? Я волновалась, — говорила Козлик. Она очень редко говорила так.

— Заснул, проехал аж до конечной, за гаражи...

— Да? — Козлик заглядывала ему в душу своими зелеными глазищами, и Паше казалось, что она видит его насквозь. — ...  Читать дальше →

Показать комментарии (44)

Последние рассказы автора

наверх