Сон жены рыбака

Страница: 3 из 4

на ласкающую руку, потом вилась змеей, умирая от неизбывного жара в теле, — а рука Рафу, как назло, отходила все дальше и дальше от заветной точки, лишь ненароком задевая ее...

_______________________

*Деревянная решетка-ширма, играющая роль передвижных стен в доме. — прим. авт.

Аямэ смертельно, невыносимо хотелось излиться, и она молила мужа об этой милости, — но Рафу был непреклонен. Доведя ее до полусумасшествия, он ослаблял ласки, успокаивал ее скользящими прикосновениями, оставляя в глубине ее тела лишь тлеющий огонек похоти, — и снова распалял его, и снова доводил Аямэ до криков и мольбы...

Сделав так три раза, он вдруг вышел из хижины.

Обезумевшая Аямэ корчилась, насаживаясь горящим лоном на пустоту. Она звала Рафу, раздирая горло, пока не охрипла и не закрыла глаза, и не обмякла на веревках, — и только тогда Рафу вернулся, подошел к ней и овладел ею; и в тот самый миг, когда его уд коснулся заветной точки, Аямэ излилась в смертном облегчении, забрызгав его одежду.

Ей тогда показалось, что Рафу пророс в нее глубоко, до самого сердца, как щупальце осьминога, и это было так мучительно и так блаженно, что с влагой сладострастия она чуть не выпустила из себя жизнь. Изогнувшись в сладкой судороге, она рухнула на Рафу вместе с сëдзи, куда была привязана веревками, протершими ей кожу до крови...

После этой экзекуции Рафу был ласков с Аямэ, как никогда, и она, счастливая, что тот простил ее, так и не рассказала ему о старике и о коварстве огненных эдисугусури.

***

С некоторых пор в жизни Аямэ кое-что изменилось.

Внешне все оставалось, как было: Аямэ по-прежнему не видела никого, кроме мужа, и по-прежнему не тяготилась одиночеством. Ей в избытке хватало Рафу, его ласк, похоти, которую он возбуждал в ней, его рассказов о море — и самого моря, необъятного, живого, полного чудес и тайн, разного всякую минуту и всякий день.

Аямэ научилась разговаривать с морем, и нередко ей казалось, что оно отвечает ее словам и даже мыслям. Она бродила по берегу с Рафу или в одиночестве, собирала ракушки, каталась в песке, строила из него храмы и горные хребты, как дитя, плавала вдоль всей бухты и неделями не надевала одежды, приучившись жить нагишом, как зверь.

На ней не лежало никаких забот, кроме нетрудного ухода за домом и приготовления еды. Рафу учил ее готовить удивительные кушанья, и это было так же интересно, как его рассказы. После трудной жизни в деревне ее праздность у моря казалась сном, дни — большими, как годы, а месяцы — бесконечными, как само море. Каждый день был целой жизнью: с рассветом Аямэ рождалась, к полудню набиралась сил, к закату умирала, обессиленная праздностью, морем и похотью, чтобы утром возродиться вновь.

Внутри она чувствовала себя такой же девочкой, как и дома, а Рафу был для нее таким же старшим, как отец и мать. Но при этом даже ей было заметно, как быстро и сильно она изменилась. В дом Рафу она вошла худеньким ребенком с узкими бедрами и маленькими бугорками, приподнимавшими соски; теперь ее бедра стали чуть ли не вдвое шире, а груди выросли настолько, что стали колыхаться при ходьбе. Это было красиво, но очень непривычно: Аямэ никак не могла осознать, что у нее теперь тело, как у матери, и подолгу стояла перед большим бронзовым зеркалом, взвешивая ладошками свои новые взрослые груди. Рафу ласкал их, наминая крепкими требовательными пальцами, как мать наминала рисовое тесто; это было приятно до слез, и после такого массажа Аямэ чувствовала, как ее груди наливаются тугим щекотным соком.

Другое новое было — сны.

С самого начала новой жизни Аямэ ей стали сниться удивительные сны о море. В них она путешествовала, как рыба, по сказочным пучинам, по небывалым подводным селениям и княжествам. Ничего из этих снов она не запоминала, кроме чувства сбывшихся чудес, не покидавшего ее и по пробуждении.

Она понимала, что эти сны рождены рассказами Рафу и впечатлениями от моря, но все равно верила, что путешествует во сне по глубоким пучинам, недоступным простым смертным.

Однажды ей приснился совсем другой сон.

Это случилось в ночь после Великого Наказания. Во сне Аямэ лежала, нагая, у рыжих камней и слушала прибой (она частенько проделывала это и наяву).

Солнце пригрело ее, и на горячую кожу иногда сыпались холодные и жгучие, как искры, брызги волн, бьющихся о камни.

Ее тело переполняла щекотная томность, набухшая в сосках и в лоне: хоть Аямэ и излилась, но Наказание было таким жестоким, что в глубине тлели угольки неутоленной похоти. После всего, что было, она стыдилась просить Рафу о ласках...

Вдруг Аямэ вздрогнула. Ей показалось, что на нее заползли холодные змеи.

Открыв глаза, она громко закричала: к ней подобрался огромный осьминог. Его щупальца оплели ей руки и ноги, и она билась, обезумев от ужаса, глядя, как его ужасный рот приближается к ее лону — все ближе, ближе и ближе... Щупальца скрутили ей соски, вросли в них, как корни, обволокли все тело Аямэ — и огромный рот всосался в распахнутое лоно. Беспомощная Аямэ была в его власти.

Она надрывалась, выла, звала на помощь — но разум ее мутился, и связки не смыкались от ужаса, отвращения и от влажного, мучительного сладострастия, пронзившего ее тело сверху донизу — сквозь соски и лоно к сердцевине, к жаркой глубине утробы. Осьминог пожирал ей лоно, глодал и обсасывал его, и холодный, как водоросль, язык проник внутрь Аямэ, в ее влагалище и дальше, дальше, в самую глубокую из глубин, где не бывал даже Рафу, и вылизывал ее изнутри влажным холодом...

Это было хуже, чем боль, хуже, чем любая пытка; хуже, чем смерть. Аямэ проваливалась в пучину ужаса и наслаждения, которое было тем мучительней оттого, что она знала, что погибает, что осьминог пожирает ее, и что скоро, совсем скоро ее не будет, она исчезнет, растворится без остатка в этой влажной пасти...

Она проснулась от своего крика. Рядом лежал Рафу.

— Тебе что-то приснилось, Аямэ?

— Ыыыыыы... — выла она, вцепившись ему в руку. Если бы его не оказалось рядом, она, наверное, сошла бы с ума.

Она не рассказала Рафу о своем сне: это было слишком стыдно. Но через пару ночей огромный осьминог снова явился и овладел ею. Сон повторялся: вновь, вновь и вновь она приходила к рыжим камням, ложилась, закрывала глаза и ждала, замирая от сладкого ужаса, когда по ее телу поползут влажные змеи. Она специально приходила туда, и осьминог специально появлялся, чтобы врасти влажными щупальцами в ее соски, высосать ей лоно и вылизать его изнутри длинным холодным языком.

Со временем сон стал обрастать новыми деталями: осьминог утаскивал Аямэ в море, и там она тонула в ледяной пучине или колыхалась на волнах, как безвольная тряпка, растворяясь в соленой пене и в бездне глядящих в нее небес.

Однажды с ним появился маленький осьминожек. Он обвил Аямэ голову и влип холодным соленым ртом ей в губы, как она не уворачивалась от него. Пульсирующий язык проник ей в рот, наполнил его доверху, влился в горло, пронзил влажной молнией сердце, печень, втек в утробу и сплелся там с языком большого осьминога. Аямэ была бусинкой, надетой на живую, пульсирующую нить сплетенных языков, и два жадных рта высасывали ее с двух сторон, беспомощную, как муха в меду. Чувство непринадлежания себе, полной беспомощности, полной зависимости от чужой силы так поразило ее, что несколько дней после этого сна она бродила, как сомнамбула, ничего не видя перед собой.

Однажды щупальце осьминога вдруг проникло в ее анус, дотянулось ...  Читать дальше →

Показать комментарии (42)

Последние рассказы автора

наверх