Пленная шаманка

Страница: 2 из 6

Её надзиратели изъяснялись по большей части жестами, и только так дренейка их понимала, и, как бы она, быть может, хоть чуть-чуть, ни хотела подружиться с одной-двумя самыми спокойными заключёнными, чтобы хоть как-то сгладить своё одиночество, она всё равно не смогла бы этого сделать. И от этого ей становилось ещё более одиноко.

Но особое внимание дренейка уделила походам «по-маленькому», так как это доставляло ей самое большое неудобство. Эйя со слезами жаловалась, как это было противно — писать в ржавую миску, которую её саму заставляют выносить раз в день. А орк-надзиратель смотрел на неё каждый раз, когда она присаживалась над ёмкостью, и слушал, как она писает!

 — Я его ненавидела! — голос шаманки звенел от сдерживаемого гнева. — Когда я писала, мне казалось, что меня слышит весь Оргриммар, так оглушительно моя моча барабанила по металлической ёмкости! Я мечтала сделать что угодно, лишь бы писать неслышно. Я не могла понять, как не стесняются писать ордынки, каждый час я слышала, как какая-нибудь заключённая, захотев писать, шумно журчит в миску, а надзиратели тут же подскакивают к её камере и со смехом переговариваются, глядя на неё. Иногда я слышала ответные женские выкрики, наверное, просьбы отвернуться, не смотреть, но орки только улюлюкали. А потом девушки проходили мимо моей камеры, в сторону сточной дыры, куда сбрасывается весь мусор, неся в руках свои миски, наполненные до краёв их оранжевой мочой, слабо пахнущей пряной металлической ржавчиной, и я не видела на их лицах смущения, только покорную необходимость. Но мы с тобой по-другому воспитаны, — сказала она Иэлли, и та согласно закивала: стыдливые дренейки всегда писают скрытно, лишь бы никто не увидел, чтобы не быть niaalssi [дрен. пренебреж, «ссыкушка"]; а если рядом кто-то есть, но терпеть уже невмоготу, когда счёт идёт на секунды и перед девушкой стоит только один вопрос — успеет ли она стянуть трусики и присесть, или же она промочит всю свою одежду под животом? — они делают всё, чтобы пописать бесшумно, пусть для этого даже придётся выдавливать из себя лишь тонюсенькую струйку, изо всех сил не давая мышцам уретры растянуться под распирающим их напором мочи. А иногда особо нетерпеливые, спешащие, или же ужасно долго терпевшие дренейки, которые чувствуют, что ни за что на свете не смогут сдержать поток и будут сейчас писать в полную силу, присев, разводят коленки и в открывшееся пространство просовывают ладошку, и мягкую кожу сразу начинает обогревать ласкающий ручеёк; быстро заполняя согнутую ковшиком ладошку, не помещающаяся в маленькой ёмкости моча, подгоняемая новыми и новыми вливаемыми порциями жидкости, следуя изящному направлению пальцев, сжатых четырёхгранной лодочкой, выливается ровным водопадиком на землю, под ноги дренейке. Девушка перестаёт что-либо слышать и видеть вокруг себя: её струя теперь бесшумно выливается из ладошки, слышно лишь лёгкое посвистывание маленькой дырочки, из которой хлещет непосильно широкий для неё поток (и девушка, спрятав своё пылающее личико свободной, сухой и чистой ладошкой, от всей души надеется, что находящиеся рядом с ней, но, к счастью, не видящие её дренеи, примут этот тихий свист за завывания ветерка, щекочущего листву деревьев), от жгучего стыда у неё темнеет в глазах, она теряет голову, почти перестаёт понимать, что она делает, и только горячая моча, омывающая руку, не даёт ей лишиться чувств. Быстро заполняющая её ладонь, и, не успевающая вытекать из треугольной формочки, составленной средним, указательным и безымянным пальцами девушки, разнузданная водная стихия, не дающая покоя дренейке ни внутри неё, ни снаружи, начинает искать другие выходы, переливается через край, просачивается сквозь неплотно сжатые пальцы.

 — Хвала Наару, никто не услышал, — успокоит себя девушка, когда её мочевой пузырь, прекратив мучить хозяйку, станет, наконец, опустошённым и лёгким, струйка прервётся, и все боли внутри живота затихнут, и девушка вздохнёт с облегчением. Останется лишь одно напоминание о том ужасном кошмаре, которое пришлось переживать ей и её мочевому пузырю последние несколько часов: сделанный девушкой прудик, своей зеркально спокойной поверхностью отражавший высвободившую его из себя девичью промежность, согнутые ноги и всё ещё опущенную ладошку, наполненную не успевшей стечь мочой. Девушка, чувствуя это, растопырит пальцы, и, потеряв опору, моча закапает вниз, растекаясь ровными кругами по уже успокоившейся поверхности. Брезгливо стряхнув с руки быстрым перебиранием пальчиков последние капельки, дренейка, обойдя свою лужу, вернётся к друзьям и будет старательно прятать свою ладошку за спиной, терпя противную влагу как вынужденную необходимость, как плату за тихое облегчение.

 — Я пыталась, когда писала, слегка наклонять миску, чтобы струя тихонько стекала по стенкам, а не хлестала плашмя о звонкий металл, но я почти не видела, что творится у меня между ногами, и часто слишком сильно накренивала ёмкость, и моча выливалась через край, под меня, обливая копыта и руку. После этого я попробовала, присаживаясь писать, сильно разводить колени, и, держа миску двумя руками, прикладывала её прямо к... — Эйя смущённо закашлялась, — В общем, скрыла так свои прелести не только от стражников, но и от самой себя. Пустив струйку, я сидела некоторое время, вслушиваясь в еле слышное журчание, пока не почувствовала, как моя струя начала разбивать поверхность наполовину заполнившей миску мочи, и частые брызги оседали на моей коже, сливались во всё более крупные и тяжёлые капли, которые скользили по всей моей промежности, затекали назад и капали с попы, мне было так мокро! Когда я заканчивала писать, откладывала миску и проводила рукой по промежности, чтобы вытереться, моя ладонь сразу же становилась влажной, едва я прикасалась к коже! И мне оставалось только натянуть штаны, которые сразу же пропитывались моей мочой, неприятно тяжелели, комкались, мокрая ткань облепляла мне там всё и сильно натирала! — Эйю передёрнуло от воспоминаний об этих ощущениях. — И мне приходилось несколько дней, вплоть до банного дня, терпеть запах, исходивший от меня, это было ужасно! После этого я перестала экспериментировать, стала писать как раньше, на моё журчание снова, как пчёлы на цветы, слетались охранники, а я, стыдливо закрыв лицо руками, успокаивала себя тем, что хотя бы нечаянно не испачкаю свою кожу или одежду.

Но однажды случилось кое-что, что несколько смягчило моё пребывание здесь. Один раз я разговорилась с воргом надзирателя на одной из прогулок в тюремном дворе, всадник-орк заметил это и решил использовать меня для ордынских исследований. Почти все шаманы орды были распределены по конфликтным территориям, а я идеально подходила для продолжения их деятельности. Ордынцы ждали от меня полной покорности и исполнительности, и это было так — дренейка опустила голову. — Я делала всё, что мне приказывали.

Сначала меня выводили из столицы и вели в Перекрёсток Путей, где издалека показывали вольеры с животными, в которых содержались самые разные экзотические особи. Но, конечно же, самое большее значение имели волки. Каждый день я обращалась в волка, и меня подводили всё ближе и ближе к ним, пока животные не привыкли к моему приходу каждый день и к моему запаху. И потом меня начали отправлять внутрь загона, заставляли расспрашивать воргов об их жизни, повадках, и, что больше всего интересовало орков — как пробудить в них природную ярость, первородную свирепость, заставляющую их нестись в бой и разрывать врага на части. Орки считают волков одними из лучших помощников в боевом деле, и им было необходимо знать всё.

С того момента, как мне открыли доступ к загону, я стала писать только там. Я даже не пряталась за деревья или кустики, которых, впрочем, было немного, я присаживалась рядом с другими самками, мимо нас ходили самцы, но я совершенно их не стеснялась, ведь для воргов было неважно, как я писаю, для них это абсолютно естественно. А орки не смотрели за мной, так как боялись подходить в вольеру близко. Вокруг ...  Читать дальше →

Показать комментарии (3)

Последние рассказы автора

наверх