Три карты (фантасмагория)

Страница: 4 из 5

со своей внешностью строились из двух этажей с подвалом: на верхнем она убедила себя, что именно так должны выглядеть Приличные Девочки (которые Тонкие и Духовные, а не всякие там), на нижнем — понимала, что лица как такового у нее нет, фигуры тоже, груди тем более. Ну, и в глубине подвала Лиза все-таки знала (хоть и никогда не говорила себе), что красота не в сиськах и не в губках бантиком, и в ней «есть что-то такое», хоть еще никто и не увидел, что именно.

И вот, кажется, впервые...

Неужели?

— Ты продрогла, бедняжка, — говорил ей Он. — Здесь неподалеку есть одно местечко... Мы могли бы укрыться от непогоды. Побежали?

Не дожидаясь ответа, Он вдруг вскочил, увлекая за собой Лизу.

Они бежали сквозь тьму и дождь, держась за руки, которые становились все теплей и теплей, пока не стали горячими — две маленькие грелки, сложенные воедино. Капли били Лизе в лицо, она задыхалась и смеялась, и Он кричал ей сквозь бег и ветер — «ничего! зато согреемся!»

Как-то незаметно из тьмы соткалось апельсиновое пятно фонаря, и под ним — домик.

— Вот! Это... мой укромный уголок... — задыхаясь, говорил Он, открывая перед ней дверь. — Входи... Добро пожаловать. Сейчас ты обсохнешь у камина, выпьешь горячего грога, и все-все будет хорошо...

Все было не просто хорошо, а удивительно, неописуемо, как в сказке. Грог разливался по жилам вместе с теплом камина, и Лизино тело обмякало, таяло, расточалось в блаженной слабости... Он сидел рядом, близко-близко, играл ее волосами, которые дождь завил в мелкие спиральки, как у пуделя, и говорил ей:

— Твоя красота лучиста и в печали, и в радости. Когда я встретил тебя, она звучала нежно, как далекий напев, а сейчас сияет так ярко, что я могу ослепнуть.

Он говорил ей, говорил, говорил так, как никто никогда с ней не говорил, и каждое слово откладывалось в Лизе сладкой капелькой, холодящей сердце, и таких капелек становилось все больше, они стекались там, внутри в пряные лужицы, ручейки, озера...

Вдруг она осознала, что Он целует ее.

Влажные губы шептали ей — «нежная, прекрасная, удивительная... « — щекотали мочку уха, чувствительную, как обнаженное сердце, и Лиза таяла, превращаясь в пар.

— Я схожу с ума от твоей кожи, — бормотали губы, спускаясь с шеи на ключицу, добытую из-под расстегнутой блузки. — Она пахнет слаще прекраснейших цветов в моем саду...

Лиза застонала: губы обволокли ей сосок, и влажное жало ужалило прямо в сердце, вогнав туда иглу сладкого яда. Истома захлестнула Лизу, и она обвила руками голову, прильнувшую к ее груди.

В какой-то момент она вдруг оказалась у Него на руках. Затем в — постели, мягкой, как облако. Бедра снова холодил знакомый озноб наготы.

Ей казалось, что она откуда-то помнит эти руки, эти прикосновения, окутавшие ее коконом скользящих ласк... «Боже, какое блаженство», думала она, впуская в себя член. Он входил в нее, как в растопленное масло — все глубже, глубже, и ей хотелось, чтобы он вошел в нее до самых глубоких глубин, где щекоталась лужица ее истомы. Лизе было невозможно, неописуемо хорошо, и она кричала от удовольствия, выгибая спину, и превратилась вся в одно большое влагалище, в котором скользил самый сладкий, самый ласковый и влажный член в мире. Еще, и еще, и еще немножко...

— Ааа! Ааа! Аааааааааа... — заголосил вдруг ее любовник. — Ааа... Уффффф! — сдулся он, обмякнув на ней, как надувной мяч.

Лиза извивалась под ним, недоумевая — «как, уже все?»

— О... о... благодарю тебя! — прохрипел Он, когда отдышался. — Благодарю за невиданное, несказанное... О небо! Нет! Нет! Нет!..

Скрипнула дверь. В глаза ударил резкий, как крик, свет фонаря.

— Ваше Высочество! Что это значит?

— О нет, нет, нет, нет!... — причитал Он, съехав на край кровати.

Лизе даже не было чем прикрыться, и она вжалась в постель. Фонарь безжалостно освещал ее до последнего волоска на лобке.

— Вы снова поддались чарам какой-то потаскухи? Как вам не совестно, принц Герман! Взять ее! — чьи-то грубые руки вдруг схватили Лизу и стащили с кровати. Лиза закричала.

— Почему, о почему небо так немилосердно? — ныл принц Герман, раскачиваясь, как китайский болванчик.

— Именем великого короля...

— Нет! Замолчите! Я не в силах этого вынести!

— Принц, но я обязан огласить бесстыднице...

— Нет! Я этого не перенесу! — принц вскочил с кровати и метнулся в соседнюю комнату, махнув сдутым членом, как хвостиком. — Не перенесу! Не перенесу!... — слышалось из-за стены.

— Именем великого короля Трефа ты, порочная потаскуха, обвиняешься в совращении лица королевской крови. Согласно уложению о наказаниях великой Империи, за это преступление с тебя надлежит заживо содрать кожу. Приговор будет приведен в исполнение немедленно. Палач, приступайте к своим обязанностям. Ефрейтор, карету для принца!

Лиза не могла осознать то, что ей сказали. Ноги вдруг перестали слушаться ее, и она повисла на руках стражников, тащивших ее к двери.

— Прости, небесное создание... — пласкиво тянул вдогонку принц, высунувшись из комнаты. — Я буду вечно помнить тебя!

— Вы неисправимы, — говорил ему воспитатель. — Всякий раз вы говорите этим шлюхам одно и тоже...

Лизу вывели, вернее, выволокли наружу. В тело впились холодные иглы дождя...

Ее приковали к мокрому камню, и палач достал нож.

— А ты ничего, — сказал он знакомым голосом. — Жаль портить такую шкурку... Ну ладно. Начнем.

Лиза снова закричала.

Точнее, крик сам выметнулся из нее — откуда-то из глубин тела, почуявшего близость смертной боли.

Крик нарастал, отдаваясь синюшной пеленой в глазах. Лиза таяла в этом крике, как только что таяла в любовной гонке, надрывала криком горло и всю себя — и когда крик перешел в ужасающую, немыслимую, огненно-рвущую боль, расколовшую мозг, Лиза рухнула куда-то в темный колодец, в безымянную, безмысленную глубь, чтобы спастись там от боли; но боль не отпускала ее и рвала на клочки, разбрызгивала кровавыми каплями, загоняя под дно мыслей и чувств, где не было ничего, кроме боли, и можно было только кричать, кричать, кричать...

***

— ... кричать! Хватит кричать! Хватит! Слышишь? Да заткнись уже!..

Тьма вдруг набухла и лопнула.

Перед Лизой мелькало чье-то лицо, прыгая туда-сюда, как маятник.

— О. Очнулась. С добрым утром!..

Лицо перестало прыгать. Лиза вдруг поняла, что это не оно прыгало, а просто дядька тряс ее за плечи.

Минуту или больше она смотрела на него.

«Это палач?» — думала она. — «Где-то я его видела... И почему он здесь, в моей тюрьме? Хотя все логично — палач в тюрьме...»

— Ввввв... вы кто? — спросила она. У нее не сразу получилось выговорить букву «в».

— Дед Пихто! — рявкнул палач знакомым голосом.

Лиза сосредоточенно переваривала услышанное.

Это, наверно, длилось так долго, что дед Пихто не выдержал:

— Ты лучше скажи, кто ты! И где живешь.

— Я? Я Пиковая Дама, — вспомнила Лиза и осеклась, потому что из деда Пихто хлынул поток ругательств.

— Так, хватит! — наконец сказал он. — Ты уже второй круг тут ездишь, и я с тобой. Троллейбус ща в депо пойдет.

— Трол... лейбус?

— Нет, авиалайнер! Все, ночуй тут, ори себе, дери горло на здоровье, а я пошел. Следующая остановка моя. Все.

Вдруг все сложилось, как пазл, в картинку.

Ряды кресел, трясучка, вздыхающие двери... Клуб, парень у входа... Джокер...

— А где Джокер?

— Вот в депо тебя выгребут отсюда, к ментам доставят, потом к мамочке, и будет там тебе и Джокер, и Шмокер, и будет щастье вам обеим... Все, я пошел.

«К мамочке?»

Мама...

О Господи.

Тролейбус остановился, двери вздохнули, и дед Пихто спустился на одну ступеньку. Потом оглянулся на Лизу.

— Ну?

Лиза честно попыталась встать, но кто-то отобрал у нее ноги, и ничего не получалось.

— Иииэх! — дед Пихто вернулся к ней, сгреб ...  Читать дальше →

Показать комментарии (26)

Последние рассказы автора

наверх