Гуси-лебеди. Часть 1

Страница: 1 из 9

— Привет.

Негромкий мужской голос из-за спины будто вползает в мое сознание, разбившееся на осколки два дня назад. Я вцепляюсь в парапет так, что белеют костяшки пальцев. Морской ветер, обещающий перерасти в шторм, высушивает слезы, которые я не могу остановить.

Потому и прихожу сюда второй день подряд. Соль к соли, вода к воде. Мои слезы к морским брызгам. Хочу утопить горе, вот только плохо получается.

— Почему вы плачете?

Странный человек. Ну, плачет девушка, так пройди мимо. Что тебе до ее слез? Что тебе вообще до того, что ее самый родной человек сейчас лежит в холодной земле и черви грызут когда-то сильное тело? Но ответить надо, матушка всегда учила меня быть вежливой.

— Вы ошибаетесь. Я вовсе не плачу.

Он подходит тенью, едва различимой в сумраке набережной. Только рядом с моей рукой опускается мужская.

— Я редко ошибаюсь, милая девушка. И сейчас вижу, что вам очень плохо. У меня есть время, и я готов вас выслушать.

Очередной порыв ветра, и мои волосы едва ли не поднимаются над головой. Море гудит все громче; темно-серые волны будто сердятся то ли на меня, то ли на моего назойливого спутника. Откуда-то издали, от маяка, доносится тоскливый пароходный гудок.

— Вы психолог?

Чтобы задать этот вопрос, мне приходится повернуть голову. И сразу вспоминается лекция по истории религий:

«Основание первое — яспис; второе — сапфир; третье — рубин; четвертое — смарагд...»

Именно его — устаревшее название изумруда — я вспоминаю, когда в отблесках фонаря вижу глаза собеседника.

И кажется мне, что драгоценные камни, из которых были сделаны стены Иерусалима, рассыпались, и только зеленый изумруд остался здесь. Он поселился в глазах напротив и ярче света я никогда не видела.

Может — воображение. Или неестественный свет ртутного фонаря, играет в такую странную цветовую игру. Или мне просто хочется, чтобы у этого мужчины были такие зеленые глаза.

— Я не психолог, — отвечает он. — Я — архитектор. Но неужели для того, чтобы помочь человеку, надо быть психологом?

А я все смотрю на него. Да что там, просто неприлично глазею. Каштановые волосы, стянутые в хвост; тонкое лицо, чем-то напоминающее ястреба. И конечно, глаза. Два ярких изумруда, которые глядят, не моргая, в мое заплаканное лицо.

Холодные пальцы едва ощутимым касанием проходятся по моей щеке.

— В ваших зрачках поселилась смерть. У вас кто-то умер?

— Отец. Неделю назад.

— Сочувствую. Это — серьезная потеря.

Мне хочется крикнуть: «Я знаю». Мне давно хочется закричать, но при матушке я этого сделать не могла. Они сильно сдала после похорон, и почти все легло на мои плечи. Надо было быть сильной ради мамы.

Мужчина отворачивается к морю. Смотрит пристально на перекатывающиеся волны. Сейчас, в опускающейся темноте, не видны пятна нефти в заливе. Сейчас море прекрасно.

— Знаете, — продолжает его голос, — Мураками однажды сказал: когда долго смотришь на море, начинаешь скучать по людям. А когда долго смотришь на людей, начинаешь скучать по морю. Мой вам совет — смотрите на людей. Хотите, я отвезу вас домой?

Не дождавшись согласия, разворачивается и направляется к припаркованной машине. И только сейчас понимаю, как же я замерзла. Влажный осенний ветер добрался, кажется, до самых костей. Выморозил мысли и осел в голове холодной соленой росой. Но... странное дело — на щеках почти нет слез.

— Меня зовут Ольга, — говорю в обтянутую черной кожей куртки спину.

И не надеялась даже, что услышит, но мужчина неожиданно поворачивается:

— Забавно. Потому что меня зовут Олег.

***

Когда он впервые называет меня этим странным именем «Оле», я не могу сдержать глупого, почти детского, смеха. Меня никто никогда так не называл.

— Почему Оле?

— Потому что Лукойе, — отвечает Олег. — Это была моя любимая сказка в детстве.

И тут же без всякого перехода:

— Смотри...

Я вглядываюсь в направлении вытянутой руки; прикладываю ладонь козырьком ко лбу; прищуриваюсь от яркого весеннего солнца и вижу его: косяк гусей, возвращающихся с зимовки. И пусть птицы высоко. Так высоко, что разглядеть почти невозможно, зрелище все равно завораживает.

— Впереди летит самый умный, крупный и сильный самец, — негромко рассказывает Олег. — Он настолько силен, что крылом может сломать человеку руку. Широкой грудью он разбивает воздушные потоки, чтобы стая могла следовать за ним.

— А гусыня? — спрашиваю, не отрывая взгляда от неба. — Должна же быть гусыня.

— Она, конечно, есть и всегда летит позади.

Мужская рука обвивает меня за талию, и это оказывается так неожиданно, что я вздрагиваю. Мы встречаемся почти полгода, но обнимает он меня впервые. С той первой нашей встречи на набережной, с первого нашего свидания после. С первого ужина в кафе.

Мой отец был грузином, хотя всю жизнь прожил в России. И воспитывали меня в соответствии с традициями древнего грузинского рода. Потому даже это невинное прикосновение почти вгоняет меня в краску. Мне неудобно, щеки вспыхивают, я пытаюсь отстраниться. Но странное чувство поднимается изнутри. Никогда не испытывала раньше ничего подобного: как будто в самой глубине моего тела разгорается маленький уголек.

Из едва тлеющего огонька он превращается в небольшой костерок. Освещает собой темные углы и согревает душу. Хочется подуть на него, чтобы... Чтобы что? Если дунуть слишком сильно он может погаснуть, а я совсем этого не хочу. Мне нравится это странное ощущение чужой руки на моем бедре — там, где сильные пальцы касаются кожи. И пусть между моим горячим телом и его рукой слой нейлона и ткани, мне кажется, будто я обнажена.

— Тебе неприятно? — спрашивает Олег.

— Н-нет, — мотаю я головой, — просто... замерзла.

Вру. Мне не холодно, мне жарко. И еще жарче от того, что кажется, будто он понял мою невинную ложь.

— Я отвезу тебя домой, — предлагает Олег.

Чувствую себя глупой курицей, когда иду за ним к машине. Непроизвольно касаюсь того места, где только что чувствовала его прикосновение. Как странно... С самой моей юности матушка рассказывала мне страшные истории о коварных мужчинах, что только и норовили обмануть невинных девушек. Об ужасах секса и тех болезнях, которые он приносит с собой. О грубости и мужской жестокости я наслушалась прилично. И все это обязательно должно было случиться со мной, если я не буду осторожна.

Но, почему же я сейчас не боюсь? Почему, как привязанная, готова идти за двумя изумрудами, что светят мне, словно звезды?

— До завтра, Оле.

Галантно целует мои пальцы на прощание, едва прикасаясь губами, и... все. Бросаю взгляд на ястребиный профиль и выхожу из машины.

— Я позвоню, — говорит Олег в открытое окно.

И я остаюсь у подъезда провожать взглядом черный бампер внедорожника. Неясная грусть окутывает мои мысли. Непонятно откуда взявшаяся печаль ложится на сердце легким покрывалом. Я поднимаю взгляд в небо, в глупой надежде увидеть там гусиный косяк, в котором за самым сильным гусаком верно следует его гусыня.

— Я люблю тебя, Олег, — шепот срывается с дрожащих губ и уходит в пустоту.

В белые облака, величаво проплывающие надо мной. В пронзительную голубизну весеннего неба, в бездонной глубине которого летят косяки перелетных птиц.

И снова, как прошлой осенью, ветер смахивает с моих щек слезинки. Только ветер не холодный почти зимний, а ласковый весенний. Он касается лица теплым поцелуем, и я будто слышу тихое обещание донести мои слова до того, чьи глаза я вижу каждую ночь во сне.

Но ни завтра, ни через три дня мой сотовый не высвечивает на экране заветных цифр. А возле института не стоит припаркованный внедорожник. И наше кафе, в котором мы впервые ужинали, закрыто на ремонт. И даже в синем небе не слышно птичьих криков.

Мир прекратил существовать в один миг. Я вроде хожу по улицам, вроде дышу. Иногда даже ем, но не помню — что и ...

 Читать дальше →
Показать комментарии (36)

Последние рассказы автора

наверх