100 строк в номер

Страница: 2 из 7

волос. Того самого вороньего крыла... И Галя вдруг, я это чувствовал, замирала. Прижималась ко мне.
Девчонки в машбюро начинали прыскать в кулаки, похихитывать. А нам было наплевать, Тащилась Галка, напрягался я... И тут, как же кстати, раздавался рёв моего шефа.

Человеком он был еврейской национальности, поэтому в мое имя он вкладывал исключительно букву «Р». На других не тормозил.
Звучало это приблизительно так
— Р-р-р-р-р-р... Ты меня, твою мать, уволить хочешь? Где заметка?
Я срывался, и под хохот машбюро, путаясь в ногах, скатывался со второго этажа на первый. Но летел, при этом не в кабинет шефа, а в свой. Где давно уже лежали грамотно написанные (и по просьбе, Бобом и Светкой уже проверенные) 100 строк в номер на «собаке». («Собака» — это титульная часть материала идущего в номер. Рассказывать долго, кому интересно, наберите в Нете, что такое «собака» в газетной работе)
— Вот. В номер..
Шеф с особой внимательностью вчитался. Потом расписался в графе
«редактор»
— Живи... Свободен на сегодня. Ой. Развоспоминалось мне что-что сегодня... А коль скоро мысли нахлынули, дальше буду рассказывать. Вдруг это кому-то интересно...

Итак. Со столов всю пыль мы смахнули. И сидим мы за этими столами, корреспонденты всесоюзной газеты — Боб, Светка и я, тоскливо упёршись глазами в настенные часы — ну когда они пройдут, эти оставшиеся 7 минут до конца рабочего дня?
Это вот, что касается режима работы. А что касается творчества...

В основном занимались редактированием собкоров (собственных корреспондентов из регионов), которых было немеренно. Это я про собкорров. Впрочем, и про регионы...
Зачастую, даже не редактированием, а переписыванием их материалов заново. За 140 рублей в месяц. Лишь изредка удавалось в номер «сунуть» свою заметку, что давало рублей двадцать — двадцать пять гонорара в месяц. В плюс к зарплате.
Уж и не сказать о редактировании нас самих.

Как-то чудом довелось съездить в командировку в Таллинн. Моей тогда слабостью были радиоклубы. Куда бы ни приезжал, потом во мне было какое-то что-то, исходя из чего, я просто обязан был побывать в местном радиоклубе, а потом рассказать о нём. И вот, в Таллинне, тоже нашёл такой клуб. Когда очерк был готов, долго думал над заголовком. Как-то вспомнилось, что где бы в Таллинне не был: магазине, маленьком кафе, ресторане, — прежде, чем скажу хоть слово, мне говорят «Тэре», здравствуйте по-ихнему. И размашисто, потом, на машинке печатной, я поставил заголовок к своему очерку: «Тэре, клуб!» Подумал, пусть наша газета, хоть и не ахти какая, но все ж таки Всесоюзная. Ребятам приятно будет. Там, у них. В провинции. В Эстонии.

Часа через три в наш отдел с шумом ввалился ответсек (ответственный секретарь).
— Саша, что это за «тире» такое?
Я в доступных для шестидесятилетнего человека словах объяснил, что это
«тэре» вовсе даже не «тире», а скорее наоборот — «тэре», «здравствуйте», значит.
Попытался логично, потом обосновать, почему именно выбрал такой заголовок. И предложил в качестве альтернативы вариант: пометить звёздочкой, а внизу под той же меткой сделать пояснение «тэре (эст.) — «здравствуйте»
— Ага, понял, — сказал он и ушёл.
На следующий день вышел номер газеты с моим материалом, который шёл вод заголовком «Здравствуй, клуб!»
Вот так. Коваными сапогами по творческому самолюбию...

Ну, его о работе. Пора о женщинах...

Но были всё-таки и приятные моменты в моей тогдашней редакционной жизни. Пиком среди них была Елена Павловна. Леночка...
Как бы я не опаздывал в контору, всегда тормозил перед дверью, если тормозила её вишнёвая «Девятка»... Да, конечно, «Мерседес» или там, «Лексус» для неё были бы больше подобны. Но годы были другими. Вишнёвая «Девятка» шла тогда на том же уровне. И из неё выходила Елена Павловна.

Нет, неправильно. Не выходила — выплывала. Сначала нога в сапоге. Такая ровная, такая совершенная. В обхватывающем до пол-икры супер новомодном сапоге; выше ажурный (чаще черного цвета, но случались и другого) чулок. Дальше — я мог только представлять, дурея от своих фантазий. Дальше всё скрывала (зараза!) юбка макси. Но вот эти несколько сантиметров от конца голенища сапога до начала или конца (я уже снова запутался, а что же тогда со мной творилось?) её юбки, эти вот несколько сантиметров умопомрачительной красоты, которые были представлены мне, откровенно глазеющему, просто сводили с ума.
Потом выходила вся она... Не выходила — выплавила. Как подарок. Как пирожное... Но не каждому доступное.
Я прекрасно это понимал. Понимал, что доступа к этой сладости у меня никогда не будет. Но кто бы мне запретил пользоваться хотя бы крошками с барского стола? Любоваться совершенством...

И я, повторюсь, когда тормозила её вишнёвая «Девятка», тормозил тоже. Даже если опаздывал в контору. Особенно, был счастлив, если это случалось летом, или весной. Как в замедленной съемке справа налево колыхалась её женственность, улыбались её глаза. Если все это было в тёплый день, то теплотой грело меня ещё одна её сокровенность (женщина-то, наверное, это в себе не замечает. Хотя, только дьявол знает женщину до конца: что она замечает в себе, а что нет.)

Объясняю.
Елена Павловна всегда была в откровенном... Нет, ну не подумайте там чего, всё было целомудренно, прикрыто, как и у любой женщины. Но ткань, будь она отечественная или зарубежная, прикрывающая (а как бы хотелось, чтобы она её не прикрывала!) не могла сдерживать собой эту эротическую красоту..

Вот тут позволю себе несколько поразмышлять. По моему глубокому убеждению, криминалисты просто обязаны ввести в свою картотеку еще один, если его нет, раздел «женская грудь». Наряду с уже существующими: «отпечатки пальцев», «запахи», «сетчатка глаза»... или что там у них ещё есть?
Женская грудь — неповторима. Она может быть пышной или наоборот. Она может быть развёрнута и колыхаться, даже при обычном простом шаге, а может быть наподобие артиллерийского ствола, замершего перед арт-атакой... Не бывает, и не было, наверное, никогда за века хотя бы двух идентичностей.
Грудь Елены Павловны, как и она сама, было само совершенство, созданное природой. Силу того, чем заканчивались её холмы, не могла выдержать ни одна блузка. Тем более, если она, та блузка, еще и так тщательно выглажена.

Я человек тогда ещё, как бы сказать, молодой, опыта особого не имеющий, но знал — такое бывает только у возбужденной женщины. Когда мягкие, теряющиеся в пальцах соски вдруг напрягаются, становятся острее копий в руках рыцарей...
Копья Елены Павловны буквально рвали тщательно выглаженные разноцветные блузки, свитера её и джемперы... Но вот не могла отечественная промышленность (или там зарубежная), работящая исключительно на ширпотреб, предусмотреть такого человека, как Елена Павловна.
Или что, не понимаю, она всегда находилась в возбужденном состоянии?

Только, чтобы там в действительности не происходило, мне можно было только мечтать о Елене Павловне. Она была старше меня на восемь лет. Это был для меня минус. Но не очень длинный. А второй был размером от Москвы до Владивостока. Агентурные данные доносили: её муж трудится в каком-то засекреченном ящике и ежемесячно приносит в дом шесть, а то и все восемь сотен. И что я со своими 140 рублями, минус бездетность, минус подоходный? Так. Муравей на асфальте.
Так что мне оставалась только подушка. Натурально подушка на кровати. Изгрызенная со всех сторон моими же зубами. И хрустальная сова в книжном шкафу, которую хватаешь среди ночи за голову и пускаешь в стену. Так, чтобы вдребезги... В стену, за которой спят мать с отцом... И еще хочется сделать чего-нибудь такого, эдакого. Но останавливает испуганный голос матушки, заглянувшей в комнату и ее шепот:

— Сынок, случилось что-то?
Стыдно отвечать. Претворяешься спящим...

А Ленка, Елена Павловна... Что ж... Она всё также выходит из своей вишнёвой «Девятки»...
Господи,...  Читать дальше →

Показать комментарии (13)

Последние рассказы автора

наверх