Комплекс Электры

Страница: 2 из 14

«Мартини Бианко», которую я припасла на сегодняшний одинокий вечер. Папа с тихим смешком рассказывает очередную хохму, которую учудила его новая юрист. Я тоже смеюсь в ответ и спрашиваю папу, где он ее, такую, нашел. Через несколько секунд папочка неожиданно задает мне вопрос:

— У тебя все в порядке, детка?

От этой фразы становится тепло и спокойно, как в детстве, когда я забиралась к нему на колени и тянула за уши. А он, смеясь, наклонялся ко мне и щекотал мое лицо усами.

— Папа, я неудачница?

— Почему ты так решила, солнце мое?

— Все говорят, что я твоя дочь, но никто не говорит, кто я такая на самом деле.

— Это неизбежно, детка. Где бы ты ни была, куда бы ни пошла, в первую очередь, ты будешь моей дочерью, и только во вторую — журналисткой.

— Ой, папа, брось, какая из меня журналистка.

— Но ты же собираешься брать интервью у убийцы собственной матери. Или я ошибаюсь?

Я, как наяву, вижу его прищуренные серые глаза, в которых прыгают смешливые чертики. Папка, я люблю тебя. Успокоенная, кладу телефонную трубку, наливаю в бокал мартини и открываю страничку на «Фэйсбуке». Болтаю с друзьями, рассказываю о конфузе в кабинете полковника. Забираюсь в постель и гашу ночник. Все будет завтра.

Следующим утром на пороге кабинета начальника колонии красуюсь новая я. В строгом брючном костюме без излишних намеков на половую принадлежность. Черные волосы стянуты на затылке в строгую учительскую «шишку», никакой косметики на глазах, лишь губы подведены неброской розовой помадой.

Полковник двигается ко мне, разводя руками, как бы говоря:

«Нет слов, Елена Борисовна, просто нет слов».

В комнате для свиданий ожидаю, когда приведут заключенного. Окидываю глазами помещение. Честно говоря, думала, что будет страшнее. В моем понимании колония строгого режима недалеко ушла от лечебницы для буйно-помешанных. К своему стыду, обнаруживаю, что это не так. Еще за воротами я удивилась опрятности территории и ухоженности небольшого садика вокруг здания. На несколько минут даже жалею о том, что приехала сюда с другой целью. Отчаянно захотелось сделать репортаж о жизни колонии, побывать в столовой, в цехах и камерах.

Тряхнув головой, отгоняю от себя эти мысли. Дверь в комнату открывается, и на пороге появляется охранник. Он ведет за собой того, о ком, собственно, должна идти речь в моем репортаже. Открываю сумочку, лихорадочно ищу диктофон, чай и сигареты. Чувствую, как щеки заливает предательская краска, боюсь поднять взгляд на человека, сидящего напротив. Накануне сотни раз репетировала первый вопрос, который ему задам, но сейчас обнаруживаю, что он растворился в дебрях моей памяти. Кусая губы, понимаю, что выгляжу глупой курицей. Выкладываю на стол две пачки чая, два блока сигарет и проклятый диктофон, который завалился за порванную подкладку. В голове вертится идиотская мысль: не увидел ли заключенный прокладку, которая всегда лежит в сумочке «на всякий пожарный».

Поднимаю глаза, жалея, что не надела очки с нулевыми диоптриями, и натыкаюсь взглядом на него. Черные волосы, потухшие зеленые глаза, длинные нервные пальцы. Он смотрит на мои бесхитростные подарки и улыбается уголками губ.

— Это мне? — наконец, спрашивает он.

— Да, — с трудом выдавливаю из себя.

— Спасибо. Мне не шлют посылок, у меня никого не осталось там, на воле.

— Да... Да... Знаю. Я об этом и хотела поговорить.

— Вы хотите узнать почему я убил свою мать, — произносит преступник.

Преступник? Конечно, ему было восемнадцать, когда его осудили, но он убил свою мать. Он взял на кухне огромный нож для разделки мяса и без колебаний всадил ей в грудь. После этого преспокойно отправился к столу, где включил запись группы «Квин» и надел наушники. А на следующий день пошел в институт, где провел содногрупниками обычный учебный день. Тело матери обнаружила соседка, случайно заглянув в приоткрытую дверь. Мальчик сидел за столом и слушал музыку. Ввиду шокирующих фактов и нежелания обвиняемого объяснить свой поступок, прокурор добился от суда десятилетнего приговора.

Мне с трудомудалось найти тот помойный журнал, в котором была эта заметка. Я выучила ее наизусть. По дороге в город Н. до мельчайших подробностей нарисовала себе лицо дебила. Иными причинами объяснить то страшное преступление было нельзя.

Но сейчас, глядя в его зеленые глаза, я не могу поверить, что говорю с тем самым человеком, о котором читала в журнале. Напротив меня сидит привлекательный нервный парень. Он теребит руками волосы и хмурит идеально очерченные брови. Он не преступник. Кто угодно, только не преступник. Это я понимаю сразу и бесповоротно. Так же, как то, что он НИЧЕГО мне не расскажет. Так же, как то, что я не буду дочерью Бориса Сергеевича Явольского, если не добьюсь от него признания.

И мне плевать, как долго придется его добиваться. Через какие преграды придется для этого пройти. Плевать и на начальника колонии и на его подчиненных. А если мне не дадут второго свидания, я подключу папочку.

Приняв решение, вздергиваю подбородок и открыто смотрю ему в глаза. Я иду ва-банк, хотя уверена, что это не сработает. Что-что, а молчать парень умеет.

— Да, я хочу узнать, почему вы убили свою мать.

— Потому что она была моей матерью.

— Не поняла, поясните, пожалуйста. Что значит «она была моей матерью»? Она и была вашей матерью, но за это обычно не убивают.

— Не собираюсь я вам ничего пояснять. Кто вы такая, чтобы я вам что-то пояснял? Забирайте свою передачу и уходите. Мне до освобождения три месяца осталось. Как-нибудь проживу и без вашего участия.

И что вы думаете? Я забираю передачу и ухожу. Хотя понимаю, что поступаю по-скотски. Но если бы я оставила ему сигареты и чай, это значило бы, что он победил. А Явольские не теми нитками шиты, чтобы так легко отказаться от задуманного.

В кабинете начальника тут же катаю заявление на еще одно свидание. Полковник притворно вздыхает, чмокает губами и заявляет, что следующее свидание возможно только в соответствии с утвержденным графиком. И наступит не ранее декабря следующего года. Ах, он к тому времени уже выйдет? Какая досада, Елена Борисовна, какая досада, но ничем помочь не могу. Служба, знаете ли...

Раздосадованная, нет, хуже, в ярости я врываюсь в гостиничный номер и набираю папочку. Аывтоответчик вежливо сообщает, что Борис Сергеевич на совещании и советует перезвонить через час. В ответ посылаю его к чертовой матери и советую оттуда не выходить, пока папа не перезвонит сам. Щедро плеснув в бокал вчерашнего Мартини, я меряю комнату широкими шагами.

«Ах ты, гад, — гневно отчитываю невидимого собеседника, — да... как ты смеешь... Да кто ты такой

Минут через сорок телефон опасливо звонит.

— Слушаю, — рявкаю в трубку, даже не удосужившись взглянуть на экран.

— Детка, — раздается родной голос, — э... мама спрашивает, когда ты вернешься. Она хочет приготовить твою любимую рыбу в красном вине.

— Папа, — на сердце становится легко, — я не вернусь. Пока, по крайнеймере. Папочка, мне очень-очень нужна твоя помощь.

— Ну, рассказывай, что ты еще натворила. Надеюсь, в подоле нам с мамой не принесешь.

Как на духу выкладываю папе о своих приключениях за прошедшие двое суток. Рассказываю, в какую калошу меня посадил сначала начальник колонии, а потом наглый зэк. И к какому решению я пришла после неудачного свидания.

— Папочка, миленький, мне нужно, чтобы ты уговорил полковника дать мне еще одно свидание.

— Детка, ты понимаешь, что ведешь речь о взятке? Ты хочешь, чтобы я, Борис Явольский, давал «на лапу» какому-то дуболому с майорскими погонами?

— Полковничьими, папочка.

— Да наплевать и розами засыпать, — гремит в ответ его голос, — Елена, что происходит, черт тебя побери?

Ох, это серьезно. Папочка назвал меня по имени. Значит, сейчас мечет громы и молнии не хуже Зевса. Хорошо, применим его же тактику.

— Отец,...  Читать дальше →

Показать комментарии (34)

Последние рассказы автора

наверх