Комплекс Электры

Страница: 7 из 14

Все, что в его силах. Наверное, поэтому мы не можем выйти на государственный уровень. Остаемся просто владельцами сети супермаркетов «24». Не нам выигрывать тендеры на армейские поставки. Ох, не нам. Сволочизма в характере не хватает.

Утром следующего дня упорно строчу в редакции обещанный репортаж. Если быть откровенной, выходит он у меня плохо. Вернее, не получается вовсе. Интриги нет, в статье присутствует мерзкая недосказанность. Донести до читателя мысли, что теснятся в моей голове, не выходит. «Берегите детей», «будьте им хорошими родителями, а то с вами поступят, как герой статьи». Глупо, пафосно и бессмысленно. Промучив мозги до обеденного перерыва, решительно поднимаюсь из-за стола и иду в кабинет Максимова. В ответ на его ожидающий взгляд (ну, что, готово?) твердо кладу перед ним заявление об уходе. Сказать, что грянул гром среди ясного неба, ничего не сказать. Главред поправляет сбившийся галстук, глотает воду из графина и поднимает на меня ошарашенный взгляд:

— Явольская, что случилось? Ты так и не смогла ничего узнать?

— Наоборот, Дмитрий Юрьевич, я узнала все, что хотела.

А про себя грустно добавляю: «И то, что не хотела, тоже»

— Так как же понимать ваше заявление, уважаемая Елена Борисовна? — Максимов понемногу наливается тяжелой венозной кровью.

— Именно так и понимать. Я не смогу ничего написать.

— Отдай диктофон Ковалеву, он закончит. Лена, ты понимаешь, как сейчас поступаешь?

— Никакому Ковалеву никакие диктофоны я отдавать не буду. Как я поступаю, понимаю прекрасно. Но передумывать не собираюсь. У меня, Дмитрий Юрьевич, другие планы на эту информацию. Уж простите. Выходного пособия не надо.

Резко развернувшись, выскакиваю из кабинета главреда, хватаю сумку со стула и выбегаю из редакции. Ничего и никто меня там не держал. Подружиться с сотрудниками мне так и не удалось: не тот круг. Они не приглашали меня на праздники, а я не поздравляла никого с днем рождения. Оно и к лучшему.

Остановив «Черроки» у тихой уютной кофейни, открываю тяжелую стеклянную дверь и сажусь в уголке за любимый столик под портретом Оноре де Бальзака. Заказываю двойной эспрессо с плиткой горького шоколада и закрываю глаза. Темно-зеленые нервные волны накатываются со всех сторон. Чайки кричат хриплыми голосами

Официантка приносит заказ. Благодарю ее натянутой улыбкой, сижу, уставившись взглядом в чашку, наполненную жгучим черным цветом. На поверхности томно покачивается шапка «тигровой» пены. В этой кофейне варят самый вкусный эспрессо на свете. Задумчиво размешав крохотной ложечкой напиток, я неожиданно понимаю. Понимаю все. Понимаю, что никого и никогда так в своей жизни не хотела, как этого надломленного красивого парня. Мне до звона в ушах хочется услышать его смех, увидеть, как он выглядит без одежды. Моя тяга к нему становится так сильна, что начинает походить на заболевание

Я боюсь, что физически не выдержу эти злосчастные три месяца, что остались до его освобождения. Отчаянно хочется снова увидеть это лицо, будто вылепленное из мрамора... Взять в руки его тонкие нервные пальцы, подуть на них и тихо сказать: «Все будет хорошо, я с тобой». По телу проходит электрическая дрожь. Мечтательно прикрываю глаза, и, словно наяву, чувствую, как мягкие пальцы спускают с плеча бретельку лифчика. Как вдоль позвоночника скользит нежная рука, словно огромный мотылек вспархивает махровыми крыльями.

Б-р-р-р. Мотаю головой, отгоняя дурные мысли. Еще чего не хватало. Оргазм в кофейне явно не вписывается в образ Елены Борисовны Явольской, воспитанной в строгих патриархальных традициях. Залпом глотаю оставшийся кофе, сую в рот кусок шоколада и выскакиваю из кофейни.

Вечером едва дожидаюсь папочку с работы. Как назло, он задерживается на встрече с инвесторами. Угораздило же его начать новый проект в соседнем регионе именно тогда, когда единственная дочь места себе не находит.

— Доченька, — доносится снизу из кухни, — чаю с молоком налить?

Мамочка упорно желает меня откормить до немыслимых размеров. И ведь попробуй, откажи. Обидится на всю оставшуюся жизнь. Несчастный цветок неизвестной заморской породы в моей комнате уже захлебнулся от чая с молоком и сладких компотиков, вылитых в кадку. Пришлось втихаря выкинуть на помойку и завести новый. Однако, чую, и ему скоро придет неизбежный абзац.

— Буду, мамуля, — кричу в ответ.

— Вот и славно.

Мама и не собиралась дожидаться ответа. Едва я закончила предложение, дверь комнаты услужливо распахивается, впуская мамулю с подносом. Где чай присутствует весьма условно: одним своим названием. Все остальное необъятное пространство блюда занимают тарелочки с вареньем, медом, печеньками и маслом. Вот, что ты с ней будешь делать после этого.

— Папа задерживается. Я и подумала, что мы могли бы попить чаю. Мы давно не разговаривали по душам.

Я вылупляю на мамочку глаза.

— Чаю? — задаю уточняющий вопрос не хуже папочки.

От семейного чаепития меня спасает бодрый голос на первом этаже.

— Где все? Почему никто не встречает добытчика с охоты?

Виновато улыбнувшись маме, проскальзываю в прихожую, где папа уже переобувается. Изнывая от плохо скрываемого нетерпения, жду, пока он повесит плащ, снимет шляпу и вымоет руки в ванной.

Едва он выходит оттуда, я набрасываюсь с расспросами

— Ну, что? Ты разговаривал с юристами?

Борис Сергеевич Явольский пристально смотрит на меня и говорит:

— Пойдем к тебе.

Мы проходим мимо мамы, которая, надувшись, накрывает на стол. Гремит при этом всеми столовыми приборами сразу (и как ей это только удается?). Поднимаемся в мою комнату и папа прикрывает за собой дверь:

— Детка, то, что ты хочешь, выполнить невозможно. Подожди, — останавливает он мой рвущийся наружу вопрос, — по таким основаниям дела не пересматривают. Тогда, десять лет назад у него было право на защиту, он от него отказался. Он мог дать показания в свою пользу еще на предварительном следствии, потом на суде. Он сам, понимаешь, сам, добровольно отказался от своего права. Это говорит о том, что никакой судебной ошибки в его случае не было. А значит, и никакого пересмотра дела тоже не будет. Ему придется отсидеть оставшийся срок и выйти на свободу. Впоследствии его жизнь будет зависеть только от него.

— Папа, но ты же взрослый человек. Понимаешь, что у него одна дорога: на улицу. Торговать наркотиками, или грабить.

— Елена, я все понимаю. Я и так принял слишком большое участие в жизни этого парня. В дальнейшем не хочу про него ничего слышать. Максимум, что могу для него сделать — попробовать устроить грузчиком в один из своих магазинов. Но там конкурс, а делать ему протекцию я не собираюсь. Не хочу, чтобы наше имя связывали с бывшим зэком. Надеюсь, ты меня поняла.

Я сижу в кресле, словно облитая ледяной водой. Знаю, что если он говорит таким тоном и такими словами, просить бесполезно. Но я не могу сдаться. Остается один-единственный шанс потушить пожар, пылающий в голове. И я бросаю просьбу в спину уходящему отцу:

— Папа, устрой мне еще одно свидание.

Вижу, как размахиваются отцовские плечи. Он резко разваричивается в мою сторону:

— Что? Ты? Сказала? — свистящим шепотом произнесит он. — Какое «еще одно свидание»? У тебя плохо со слухом, дорогая? Ты не расслышала, что я тебе только что сказал! Я. Больше. Ничего. Не. Хочу. Слышать. Об этом человеке. Я не собираюсь устраивать его жизнь. Мне плевать, почему он убил свою мать. Мне плевать, какое существование он вел. Таких, как он — десятки, если не сотни тысяч на улицах. Я не буду ничего делать для него.

— Папа, пожалуйста, — мой голос предательски срывается. Если это поможет, я готова встать на колени, — пожалуйста, я хочу увидеть его еще раз.

Отцовские глаза темнеют, как грозовые тучи. Кажется, что он вырос как минимум на две головы. Я кажусь себе мышонком у подножия горы.

— Послушай меня, дочь. Я простил тебе ту дурацкую выходку ...  Читать дальше →

Показать комментарии (34)

Последние рассказы автора

наверх